Наконец голос Руслана прорвался в ее сознание. Она почувствовала у губ холодное стекло…

– Выпей… ну же… давай…

Сделала послушно глоток. Скривилась от мерзкого вкуса кордиамина.

Руслан на руках отнес ее на диван, бережно опустил, подложил подушку. Сел рядом, сжал запястье, считая пульс.

– Так… рассказывай. Что стряслось.

Людмила поняла, что если сейчас же не выпустит из груди эту мерзкую, страшную тайну, то она разорвет ее изнутри…

…Когда закончились слова и слезы, Людмила закрыла глаза, чтобы не видеть, как окаменело лицо Руслана, как потухли глаза и побелели губы…

Секунды падали в пустоту, страшные, мертвые.

– Кто-то еще знает?

Людмила покачала головой.

Потом выдавила из себя:

– Только Анна… она помогла удалить фото…

– Так он еще и сфотографировал?!

Руслан вскочил, хрустнул суставами пальцев, нервно прошелся по комнате. Снова сел рядом.

– Точно удалили?

Людмиле так хотелось, чтобы он перестал задавать эти нелепые, ненужные вопросы, просто обнял ее, заслонил собой, согрел. Снова заворочалась обида.

– Я не знаю… Анна сказала, что должны были удалиться…

Руслан снова вскочил. Вышел в коридор, взял зачем-то в руки телефон, покрутил его, бросил на журнальный стол.

– Сволочь! Знает, что мы не можем заявить в полицию. И сделал все руками сабы! Подонок…

Злые, колючие слова больно били Людмилу по щекам, оставляли металлический вкус во рту.

– Перестань…

Но Руслан ее не слышал, все расхаживал по комнате, говорил, говорил, говорил…

– Прекрати! Слышишь!

Отчаяние, с которым она выкрикнула эти слова, заставило его остановиться и замолчать.

– Как мне… - снова болело в груди, и затылок наливался тяжестью, - нам… дальше…

Еще несколько секунд он стоял остолбенело, будто пытался осознать ее слова.

А потом Людмила не смогла дышать. Он стиснул ее в объятиях, начал целовать исступленно, жарко – в шею, в губы, в щеки.

– Прости… прости меня… я так виноват… виноват…прости…

От его тепла, сбивчивого шепота, в груди у Людмилы будто разжались тиски, сжавшие сердце. Она сладко и безутешно разрыдалась, уткнувшись в его плечо.

Уснули только под утро. Руслан гладил ее по волосам, целовал нежно, бережно, шептал:

– Я никогда больше не оставлю тебя одну. Никогда.

Утром первым делом Людмила с омерзением подобрала с пола и выбросила куклу с разбитой фарфоровой головой. Руслан вышел к завтраку сосредоточенный и серьезный. Его мрачная решимость пугала.

– Родной, что ты задумал?

– Не волнуйся. Он свое получит. И эта дрянь тоже.

– Только, прошу тебя, не вмешивай в это Шталя. Не хочу, чтобы он знал…

Руслан погладил ее по щеке.

– Думаю, ему все и так расскажет Анна. У нее нет секретов от Мастера. И быть не может. Так что он в курсе.

Людмиле стало мерзко от того, что ее муж опять побежит к учителю, как школьник, у которого отняли бутерброд.

– Пожалуйста, давай все решим без доктора. Я знаю, что он для тебя значит… но это касается только нас…

В зале запиликал телефон Руслана. «Это точно Шталь, - обреченно подумала она.

Как только муж вышел, на нее снова навалилась паника. Опять в голове промелькнули страшные, постыдные картинки, в уши ввинтился ненавистный голос: «Кончи для меня…»

Стало нечем дышать, в груди разлилась тупая боль.

– Мила? Тебе плохо? Опять?

Сильные пальцы сжали ее запястье.

– Постравматика вещь коварная. Обострился твой невроз.

Руслан потянул ее за руки, обнял, прижал к себе.

– А давай ко мне в отделение, а? Отдохнешь, полежишь. В платное. Там хорошо, тихо. Будешь гулять в парке, витамины, гидромассаж.

– Я ненавижу больницы. Ты же знаешь.

– Хорошо, хорошо. Значит амбулаторно.

Руслан мягко поцеловал ее в висок.

– Это был Шталь. Он в курсе. Сказал, что примет меры к Каверину и Лили. Очень жесткие.

Людмилу передернуло от омерзения. Вспомнилась та встреча у Шталя, «примирительная процедура», как тот ее называл.

– Я не перенесу этого…

– Чего? – удивился Руслан.

– Как тогда, с Анной… Примирение…

– Никакого примирения быть не может. Каверин и Лили станут изгоями. Бессрочно. Лили сможет вернуться, но только в качестве публичной сабы. Господину Кею будет навсегда закрыт путь в сообщество.