– Умница моя, послушная девочка, - проворковал он, гладя ее грудь и перекидывая цепочку на спину. – Давай, милая, пора приступать к веселью.

Лили медленно, по шажку, хищно улыбаясь, подошла к Людмиле. Потом провела прохладной ладонью по ее груди, заставив задрожать от отвращения. Больно ущипнула за соски. Людмила сжала зубы, чтобы не вскрикнуть.

– Ну вот, теперь можно надеть игрушки, - удовлетворенно сказал Каверин, жадно облизывая губы, и подал ей зажимы с цепочкой.

Холодная сталь сжала соски, и у Людмилы выступили слезы.

– Господин Кукловод не играл с тобой так? – насмешливо спросил Каверин. – Ну ничего, все бывает в первый раз, тебе понравится! И еще один…

Пальцы Лили скользнули между ног, Людмила дернулась и захрипела, когда натянувшийся ремень на горле перекрыл ей кислород.

Холодные пальцы девушки бесстыдно хозяйничали, гладили, терли, кружили. Тело предавало Людмилу, она чувствовала, как выделяется влага, и всхлипнула от бессильной ярости.

– Расслабься, милая, - ворковал у ее уха Каверин, - получи свое удовольствие, не нужно сопротивляться! А мы получим свое. Да, девочка моя?

Он провел рукой по спине Лили, скользнул ниже, девушка замерла, прикрыв глаза, и застонала.

– Да… умница… только не останавливайся, - прошептал ей Каверин, прикусив мочку уха.

Лили открыла глаза, и ее пальцы продолжили мучить Людмилу. И вдруг острая боль от зажима пронзила ее нежную плоть, и она не сдержала крика.

– Ой, надо же, плохая девочка сделала тебе больно? – с притворным сочувствием спросил Каверин, - Ну ничего, мы ее накажем.

Он отступил на шаг и, взмахнув плетью, обрушил на спину Лили резкий удар. Она вскрикнула и грубо дернула зажим, заставив снова закричать от боли и Людмилу.

– Бож-е-е-е, - восхищенно протянул Каверин, - какое наслаждение, слышать ваши крики, вот так, в унисон. Давай, девочка моя, активнее, чтобы наша гостья не успела заскучать.

Лили усмехнулась, потом приблизила к Людмиле лицо и впилась ей в губы жестким поцелуем, укусив за губу. Продолжила целовать ее шею, скользя губами к груди, сняла зажим с одного соска. Людмила снова не смогла сдержать крика от горячей резкой боли. Но губы Лили сомкнулись вокруг пульсирующей болью груди, втянув в рот почти весь ореол, посасывая и щекоча языком сосок. Потом проделала тоже с другой грудью.

Людмилу разрывало на части от ярости, чувства омерзения, но к ним примешивалось и дикое, почти неконтролируемое возбуждение. Казалось, что ее тело жило отдельной от разума жизнью, предавая ее, откликаясь на грубые мучительные ласки Лили. Слезы безостановочно текли по щекам Людмилы, капали на волосы и обнаженные плечи ее мучительницы. Лили подняла голову, и, ухмыльнувшись, слизала с ее щек соленые дорожки.

Людмилу затрясло от отвращения. Если бы она только могла освободиться, она бы придушила эту тварь голыми руками. Но ремни держали крепко и она, беспомощная, распятая, пригвожденная, как лягушка на столе препаратора, могла только рыдать, хрипеть и скрипеть зубами.

Лили вернулась к своему занятию, продолжая терзать грудь Людмилы и постанывая сквозь зубы от ласк Каверина. Потом ее губы скользнули ниже, язык обвел пупок, она опустилась на колени. От зажима внизу пульсировала тупая боль, но когда Лили грубо сорвала его, у Людмилы вырвался дикий хриплый вопль. И тут же она почувствовала там, где все горело, нежные прикосновения губ, и резко выдохнула.

– Да, да, вот так, кончи для меня, - мурлыкал Каверин, - я мечтал об этом с того момента, как тебя увидел.

Людмила прокусила губу, рыдая почти навзрыд, исступленно борясь с подкатывающей горячей волной. К языку и губам Лили, присоединились ее пальцы, проникшие сразу в два отверстия. Эта пытка была невыносимой… она не могла… не могла с этим справиться…

– Давай же, давай! Кончи для меня, - хриплый голос Каверина ввинчивался ей в уши, она рыдала от бессилия, понимая, что проигрывает борьбу со своим телом…

…Обессиленная и опустошенная, она чувствовала, как ее освободили от ремней, и она сползла на пол, не в силах стоять.

Когда Людмила немного пришла в себя, то в комнате никого не было. Она, пошатываясь, поднялась на ноги и увидела свою одежду, сложенную на стуле, сапожки и сумочку. Поверх одежды лежал ее телефон. Она взяла его в руки. И едва не выронила. На заставке была фотография. Она – привязанная к кресту, обнаженная, с зажимами на сосках, стонущая от ласк Лили.

Телефон тихо завибрировал – пришло сообщение. Людмила открыла его и прочитала, смаргивая слезы:

«Если не хочешь, чтобы эти картинки увидели, – молчи».