— Сомнительно что-то, — сказал Рутилов, и засмеялся, показывая гниловатые зубы.

Передонов призадумался. Собеседники разошлись. Остался один Рутилов.

— Конечно, — сказал Передонов, — я на всякой могу, на какой захочу. Не одна Варвара.

— Само собой, за тебя, Ардальон Борисыч, всякая пойдет, — подтвердил Рутилов.

Они вышли из ограды, и медленно проходили по площади, немощёной и пыльной. Передонов сказал:

— Только вот княгиня как же? Она разозлится, если я Варвару брошу.

— Ну что ж княгиня, — сказал Рутилов, — тебе с ней не котят крестить. Пусть бы она тебе место сначала дала, — окрутиться успеешь. А то как же так, зря, ничего не видя.

— Это верно, — раздумчиво согласился Передонов.

— Ты так Варваре и скажи, — уговаривал Рутилов, — сперва место возьми, а то, мол, я так не очень-то верю. Место получишь, а там и венчайся, с кем вздумаешь. Вот ты лучше из моих сестер возьми, — три, любую выбирай. Барышни образованные, умные, без лести сказать, не чета Варваре. Она им в подметки не годится.

— Ну, — промычал Передонов.

— Верно. Что твоя Варвара? Вот понюхай.

Рутилов наклонился, оторвал шерстистый стебель белены, скомкал его вместе с листьями и грязно-белыми цветами, и, растирая все это пальцами, поднес к носу Передонова. Тот поморщился от неприятного, тяжелого запаха.

— Растереть да бросить, — говорил Рутилов. — Вот и Варвара твоя. Она и мои сестры, — это, брат, две большие разницы. Бойкие барышни, живые, — любую возьми, не даст заснуть. Да и молодые, самая старшая втрое моложе твоей Варвары.

Все это Рутилов говорил, по обыкновению своему, быстро и весело, улыбаясь, — но он, высокий, узкогрудый, казался чахлым и хрупким, и из-под шляпы его, новой и модно(й), как-то жалко торчали жидкие, коротко-остриженные светлые волосы.

— Ну уж и втрое, — вяло возразил Передонов, снимая и протирая золотые очки.

— Да уж верно! — воскликнул Рутилов. — Смотри, не зевай, пока я жив, а то они у меня тоже с гонором, — потом захочешь, да поздно будет. А только из них каждая за тебя с превеликим удовольствием пойдет.

— Да, в меня здесь все влюбляются, — с угрюмым [самодовольством] самохвальством сказал Передонов.

— Ну вот видишь, вот ты и лови момент, — убеждал Рутилов.

— Мне бы, главное, не хотелось, чтобы она была сухопарая, — с тоской в голосе сказал Передонов. — Жирненькую бы мне!

— Да уж на этот счет ты не беспокойся, — горячо говорил Рутилов. — Они и теперь барышни пухленькие, а если не совсем вошли в объем, так это до поры до времени. Выйдут замуж, и они раздобреют, как старшая, — Лариса-то у нас, сам знаешь, какой кулебякой стала.

— Я бы женился, — сказал Передонов, — да боюсь, что Варя большой скандал устроит.

— Боишься скандала, так ты вот что сделай, — с хитрой улыбкой сказал Рутилов, — сегодня же венчайся, не то завтра: домой явишься с молодой женой, и вся недолга. Право, хочешь, я это сварганю? Завтра же вечером? С какою хочешь?

Передонов внезапно захохотал, отрывисто и громко.

— Ну, идет, по рукам, что ли? — спросил Рутилов.

Передонов также внезапно перестал смеяться.

— Донесет, мерзавка, — угрюмо сказал он, тихо, почти шепотом.

— Ничего не донесет, нечего доносить, — убеждал Рутилов.

— Или отравит, — боязливо шептал Передонов.

— Да уж ты во всем на меня положись, — горячо говорил Рутилов, я все так тонко обстрою…

— Я без приданого не женюсь, — сердито крикнул Передонов.

Рутилова нисколько не удивил новый скачок в мыслях его угрюмого собеседника. Он выразил все с тем же одушевлением:

— Чудак, да разве они бесприданницы? Ну, идет, что ли? Ну, я побегу, все устрою. Только чур, никому ни гугу, слышь, никому!

Он потряс руку Передонову, и побежал от него. Передонов молча смотрел за ним. Барышни Рутиловы припомнились ему, веселые, насмешливые. Нескромная мысль выдавила на его губы поганое подобие улыбки, — оно появилось на миг, и исчезло. Смутное беспокойство поднялось в нем.

С княгиней-то как? — подумал он. — За теми гроши, и протекции нет, а с Варей в инспектора попадешь, а потом и в директоры.

Он посмотрел вслед суетливо-убегающему Рутилову. — Пусть побегает, — злорадно подумал он, и эта мысль доставила ему вялое и тусклое удовольствие. Но ему стало скучно оттого, что он один, — он надвинул шляпу на лоб, нахмурил светлые брови, и торопливо отправился домой, по немощёным, пустынным улицам, заросшим лежачею мшанкою с белыми цветами да жерухою, травою, затоптанною в грязи.