Все замолкли. Левша вздохнул, ответил:

–  Серёга от нас на родину, в Можайск, подался, не захотел с нами идти. А дед и Васятка там, на Пахре, остались… Вскоре, как ты нас покинул, довелось нам встретить ордынцев. Деда Пахома саблей срубили, а Васятку стрела догнала…

Гаврила печально промолвил:

–  Да-а, вот оно как бывает… А куда же теперь путь держите?

–  Идём мы, куда и все.
– Петруха обвёл рукой вокруг, указывая огни.
– Ныне вся Русь Москву строит, и негоже нам по лесам отсиживаться!

–  То так, - поддакнул Гаврила и, обернувшись туда, где остановились односельчане, крикнул: - Жги костры, тут заночуем!

Москва строилась. Заново ставили дубовые кремлёвские стены, подновляли терема. Смерды из окрестных мест валили строевой лес, везли в Москву. Калита торопил. К плотницкому делу приставили не только городских умельцев и деревенских мужиков, но и воинов. С раннего утра по всей Москве стучат молотки, жужжат пилы. Иван Данилович в холщовой рубашке, ворот нараспашку, неумело тешет бревно. Острый топор то скользнёт поверху, то залезет в дерево.

Рядом ловко орудует топором молодой кудрявый мастер. Ровные щепки так и ложатся на землю. Настоянный на смоле воздух захватывает дух.

Чуть поодаль плотники заканчивают ставить избу.

Подошла толпа мужиков. С ними Данилка. Иван Данилович вогнал в сосну топор, рукавом смахнул со лба пот. Данилка указал на стоявшего рядом Гаврилу:

–  Василискин отец смердов из своей деревни привёл.

Калита обежал быстрым взглядом толпу.

–  Деревня большая, сколь же дворов?

Гаврила не успел ответить, как вперёд вышел Петруха.

–  То не совсем так, велик князь. Не все тут из деревни. Из деревни вот они.
– Он указал на Гаврилу и его мужиков.
– А мы лесовики.

–  Тати?

–  Не тати. Кровь есть на нас, но токмо ордынская.

–  Слух доходил, что разбой чинили вы и на боярских вотчинах.

Глядя в глаза Калите, Петруха твёрдо ответил:

–  Случалось и так, велик князь.

Иван Данилович погладил бороду, вытащил запутавшуюся в волосах щепку. Снова, уже медленно, обвёл глазами толпу. И, обращаясь к Данилке, сказал:

–  Отведи их, десятник, к дворскому. Тот приставит к делу, кто чему разумеет.

По тенистой дорожке ханского сада, потупив седую голову, брёл дед Петро. Нестерпимо болели ноги, ныла старая рана в груди, полученная давным-давно, в тот проклятый день, когда угоняли его из подмосковного леса в ордынский полон.

Дед Петро медленно переставлял узловатые ноги, время от времени останавливался в задумчивости и тут же снова шёл. В глубине сада, в густых зарослях, показалась маленькая глинобитная каморка с плоской восточной крышей. Лет двадцать назад оказал хан Узбек своему садовнику милость, разрешив построить жилье на ханском дворе.

У порога старая Фатьма, жена деда Петра. Над закопчённым казаном вилась струйка пара. Дед молча прошёл в каморку, лёг на прохладный пол. В нос назойливо лез запах бараньей похлёбки.

–  Сколь лет не являлся в Сарай князь Александр, - прошептал старик, - выжидал и дождался-таки…

В каморку вошла Фатьма. Дед закрыл веки, продолжал думать молча.

«Хан Узбек гневен и зло долго таит, а вот гляди ты, Александру не токмо жизнь оставил, но и стол тверской вернул. Неспроста то… Сядет Александр Михалыч тверским князем, и сызнова начнётся старая свара за великое княжение меж тверским и московским князьями… Эх, князья, князья… - Дед Петро вздохнул.
– О себе лишь печётесь. А коли б не тянули вы розно, не торговали бы ордыне полонянами…»

Дед Петро, придерживаясь за поясницу, встал, переоделся в чистые порты и рубаху, заковылял к калитке. Фатьма, привыкшая к тому, что старик всегда приходил и уходил молча, только глянула ему вслед.

«Видно, снова пошёл к своему русскому Богу».

Непривычно Луке в монашеской рясе, висит она на нём балахоном, путается в ногах. Но раз так надо для дела, Лука терпит. Да и как не терпеть! Разве мог бы он в воинском убранстве до Сарая добраться? А в рясе везде дорога открыта. Ордынцы попов и монахов не трогают, попы и монахи Богу молятся.