Шрифт:
– Вот оно что!
– разочарованно протянул Серёга.
– А я-то вызволял тя, думал, товарищем будешь…
– Ин нет. Путь мне, Серёга, на Москву. И как можно скорей. Да вот опешили меня. Мне бы коня. Без коня мне нельзя.
– Ишь чего задумал! А важна, говоришь, та весть?
– Очень важна, Серёга, не токмо для князя, но и для всех нас, для Русской земли…
– Ну, коли так, - Серёга поднялся, - будет тебе конь. Мы те в болярской вотчине его раздобудем. Скачи к своему князю.
Глава 3
Подошло к концу жаркое лето. По утрам выпадают холодные росы, стали прохладными вечера. Привял лист на берёзе, чище светят ночами звёзды. Москва ещё строится, и на улицах слоем лежат пересыпанные мелкими опилками кора и щепки…
Сумерками возвращался Данилка домой. Он идёт не торопясь, засунув большие пальцы рук за пояс. На нём нет ни кольчужной рубахи, ни шлема. Дышать легко, свободно.
Полюбил Данилка Москву, а особенно теперь, после пожара, когда столько сделано своими руками. Ему по сердцу нынешний дубовый Кремль. Он крепче и больше прежнего. Нравятся и новые усадьбы горожан. Вот и свой дом, вместо сгоревшего, Данилка сделал просторнее, светлее. Вместе с Василиской радуется тому, что скоро в нём появится ещё один жилец, маленький человечек… А как хочется Данилке, чтоб это был сын!…
Он подошёл к дому. В оконце брезжит свет лучины. Данилка знает, что Василиска поджидает его. Он миновал пристроенную к дому конюшню. За бревенчатой стеной фыркал и перебирал копытами конь.
– Что землю топчешь?
– отозвался Данилка.
Заслышав голос хозяина, конь призывно заржал. Данилка поднялся на крыльцо, миновал тёмные сени. Дверь в горницу подалась бесшумно. В горнице полумрак. Тускло горит в подставке берёзовая лучина, поблескивают на стене доспехи, в углу, на полке, примостились глиняные миски, горшки.
Василиска стояла спиной к двери. Она повернулась к Данилке, улыбнулась. Он положил ей руки на плечи, ласково промолвил:
– Лада моя.
Она заторопилась накрывать на стол, налила в миску щей, нарезала хлеб. Данилка снял саблю, повесил на колок. В сенях раздался топот, и в горницу заглянул Лука.
– Лука!
– обрадовался Данилка.
– Блудный ты человек, наконец-то воротился!
Лука вошёл в горницу, подсел к столу. Василиска подала вторую ложку, стала у печки.
– Сказывай, где пропадал?
– Ох, Данилка, всего не перескажешь. Довелось мне и в монашью одежду рядиться, и в полоне у князя Александра побывать, и с лесовиками знакомство свести. Да нынче снова, чует моё сердце, не миновать нам с тобой вскорости в Орду ехать.
Василиска ахнула, побледнела. Данилка спросил:
– Почему думаешь? Либо весть какую привёз?
Лука кивнул. Данилка насупился.
– Ну, давай есть, а то щи остынут.
Они ели молча. Лука украдкой поглядывал на печальную Василиску. Она стояла, сложив руки на груди, на длинных ресницах дрожали слезинки.
У Луки сжалось сердце. Он опустил голову, доел быстро, поднялся.
– Ну, я пойду, устал с дороги.
– Оставайся ночевать, - предложила Василиска, - всё одно бобылюешь.
– Женить бы тя надобно, Лука, - промолвил Данилка.
Лука усмехнулся.
– Нет уж, верно, не женюсь, бо нет по душе невесты.
Едва за ним закрылась дверь, как Василиска дала волю слезам. Данилка погладил её.
– Чего ты? Или впервой мне?
«Кто найдёт тропинку к сердцу Кутлуг-Темира, тот придёт к сердцу хана», - говорили в Орде.
Затерялась та тропинка, и не каждому её сыскать. Но Иван Данилович не раз хаживал ею. Золото и драгоценные камни светили ему в пути. Устилал великий князь московский ту тропинку лестью и голубыми песцами, и за то своим был Калита у Кутлуг-Темира.
Вот и на сей раз, приехав в Орду, Иван Данилович явился с подарками к ханскому любимцу.
Кутлуг-Темир напоминает Калите барса: походка у него мягкая, крадущаяся, голос сладкий, мурлыкающий, а зубы острые, того и гляди, вопьются в горло.