называться истинным евреем. — Она опустила глаза. — Когда ему исполнилось восемь дней, я отнесла его к раввину, но тот отказался его обрезать, потому что кровь нечистая. И его не

пускают в синагогу. — Она теребила платок. — Я была молода и упряма. Вышла за Юлия

47

против воли отца. Я сожалею о многом, Сила, — Евника подняла голову, в глазах ее стояли

слезы. — Только не о том, что родила Тимофея. Он — самое большое благословение в нашей

с мамой жизни.

— Чудесный мальчик.

— Мы видели Павла в прошлый раз. Когда его побили камнями… — Она напряженно

сжала руки. — Сын только об этом и говорил после ухода Павла. Тимофей сказал, что если

Павел когда-нибудь вернется сюда, он пойдет за ним хоть на край света. И вот Павел

вернулся — и Тимофей так надеется! — Глаза ее опять увлажнились. — Павел — фарисей, ученик великого Гамалиила. Что он скажет, если Тимофей подойдет к нему? Я не вынесу, если моего сына опять оттолкнут, Сила. Просто не смогу.

Я положил руку ей на плечо. — Такого не будет.

Павел, у которого не было ни жены, ни детей, полюбил этого юношу, как собственного

сына.

— Мать и бабка хорошо его наставили. У него смышленый ум и сердце, открытое для

Господа. Смотри, как жадно он впитывает Слово Божье, Сила. Богу он пригодится.

Я соглашался, но кое-что заботило меня.

— В свое время, Павел. Но пока ему всего тринадцать лет, и он от природы молчалив.

— Я боялся, что Тимофей, подобно Иоанну Марку, окажется слишком юн, чтобы оторваться

от семьи. — Он думает, прежде чем говорить.

— При людях он немного стесняется.

— Разве можно придумать лучший способ перерасти эти черты, чем пойти с нами по

другим городам проповедовать Евангелие? Он научится смело разговаривать с незнакомцами.

Жаль, что Павел не поддержал таким же образом Иоанна Марка — но я не стал

напоминать ему об этом. Оба юноши были чем-то похожи по складу, но Павел, казалось, упорно решил этого не замечать.

— Столкнувшись с преследованиями, он может смутиться еще больше. — И еще у меня

не выходило из головы то, что рассказала Евника, но я не знал, насколько можно открыть это

Павлу, не рискнув поставить ее в неудобное положение.

Павел твердо взглянул на меня. — Он моложе Иоанна Марка, зато покрепче в вере.

Опять этот сарказм. Я ощутил, как кровь бросилась мне в лицо, и с трудом удержал

язык. Всякий раз, когда кто-нибудь вступал с Павлом в спор, это было обречено на заведомое

поражение, в полемике ему не было равных. В нашем же случае это означало бы лишь

сыпать соль на старые раны. В споре об Иоанне Марке пострадали бы мы оба.

Спустя несколько часов Павел заметил:

— Возможно, я несправедлив.

Возможно?

— Иоанн Марк с пользой употребил время, которое провел в Иерусалиме.

Какое-то время Павел хранил молчание, но я видел: его терзает наше несходство

мнений.

— Пойдет ли Тимофей с нами или останется — в любом случае ему придется

столкнуться с преследованиями, — наконец вымолвил он. — Может, с нами он будет в

большей безопасности, чем дома. Кроме того, тут уже есть кому пасти церковь, Сила. От

Тимофея будет куда больше пользы где-нибудь в другом месте.

Я понял, что мне все же придется высказать все свои опасения.

— Хоть он и замечательный юноша, Павел, у нас будут с ним одни неприятности. Ты

же сам бывший фарисей. Ты так же прекрасно понимаешь, как и я, что ни один еврей его

слушать не будет. Какая бы у него ни была здесь распрекрасная репутация, в любом другом

месте они будут видеть в нем язычника — из-за отца. Тимофей не обрезан, поэтому нечист в

их глазах. Мы с тобой оба согласились, что с людьми надо говорить понятным им способом.

Как же можно брать его с нами? Его не пустят ни в одну синагогу! Ты не хуже меня знаешь, что если мы попытаемся провести его с собой, начнутся беспорядки. Если мы будем с

Тимофеем, Благую Весть никто не услышит. Пусть он пообтешется здесь, уча язычников.

48

Павел прикусил губу, задумчиво прищурился: