Я оставил его в покое, решив вернуться к этому разговору завтра, чтобы у него было

время поразмыслить. Варнава пытался меня предостеречь.

— Но таить обиду — это же грех, Варнава! — Мы быстро подмечаем чужие

недостатки, не видя их в себе самих.

— Да, но дело в том, что Павел, более чем кто-либо, кого я знаю, руководим

решимостью нести повсюду слово о Христе. Поэтому, он не всегда понимает людей, не столь

к этому устремленных.

Пропустив мимо ушей его мудрый совет, я сделал новую попытку. Я решил не ходить

вокруг да около.

— Ты так красноречиво говорил о благодати, Павел. А для Иоанна Марка у тебя ее нет?

— Я простил его.

Тон его вызвал у меня раздражение.

— Очень мило с твоей стороны!

Как легко забыть, что едкие слова только разжигают пламя гнева.

Павел посмотрел на меня. Взгляд у него был мрачный, щеки пылали.

— Он бросил нас в Пергии! Я могу простить, но не могу позволить себе забыть его

трусость.

— Иоанн Марк — не трус!

41

— Я бы больше уважал его, если бы он сам говорил за себя!

Что бы я ни делал, все становилось только хуже.

*

Сразу же по прибытии в Сирийскую Антиохию я зачитал письмо Церкви. Христиане из

язычников вздохнули свободно, узнав о постановлениях Иерусалимского совета. Некоторые

же христиане из иудеев принялись спорить. Когда семя гордости уже пустило корень, вырвать его непросто. Мы с Иудой остались проповедовать учение о благодати Христовой

всем, уверовавшим в распятие, погребение и воскресение Иисуса. Некоторые иудеи не

желали слушать и ушли. Мы же продолжали наставлять тех, кто не обманывался

человеческой гордыней, внушаемой добрыми делами. Мы надеялись утвердить их в вере, чтобы им устоять перед лицом гонений: мы ведь знали, что они приближаются.

Я часто слышал проповеди Павла. Он был великолепным оратором, подкреплявшим

свою речь доказательствами из Писания. С какой легкостью он переходил с греческого на

арамейский. В спорах никогда не уступал, но с помощью своего выдающегося ума

завоевывал новые души — или же возбуждал ярость толпы! Не существовало вопроса, который поставил бы его в тупик.

Я начал понимать затруднения Иоанна Марка. Рядом с человеком, пережившим столь

драматичное обращение, обладающим таким могучим умом и образованием, даже самый

ревностный христианин мог почувствовать себя совершенно не приспособленным к

служению. Если бы не преимущества, полученные мною в юные годы, возможно, это

смутило бы и меня. Я не боялся Павла, но его пылкость нрава и всегдашняя уверенность в

собственной правоте нередко раздражали и меня. То, что он на самом деле всегда оказывался

прав, вызывало у меня уважение, но не способствовало привязанности. Только позже, ближе

познакомившись с ним, я полюбил его, как брата.

*

Из Иерусалима пришло письмо.

Павел наблюдал, как я читаю свиток.

— Что случилось?

— Ничего. — Я скатал его, внутренне удивляясь, почему известие о том, что пора

домой, так расстроило меня. — Нас с Иудой вызывают назад в Иерусалим.

— Когда уладишь там свои дела, возвращайся в Антиохию.

Его приказ меня озадачил. Мы мало разговаривали после спора, касавшегося Иоанна

Марка. Хотя оба мы относились друг к другу с уважением и были едины в вере в Иисуса

Христа, между нами всегда оставалась преграда. К тому же, чтобы разрушить ее, ни один из

нас не прилагал больших усилий.

— Ты хороший учитель, Сила.

В ответ на эту похвалу я приподнял брови и наклонил голову.

— Ты тоже, Павел. — Я не льстил ему. — Никогда не слышал, чтобы кто-либо так

продуманно и убедительно защищал дело Христово. Если бы вера шла от разума, весь мир

бы уже уверовал, что Иисус — Господь.

— Нужно делать то, что Иисус повелел! Мы должны идти и научить все народы!

— И научите — вы с Варнавой. — Я слабо улыбнулся. — И другие, — добавил я, имея

в виду Иоанна Марка.

— Ты хорошо подходишь для этого, Сила. В совете двенадцать членов, и они могут