к вам приблизиться, но любящие друг друга.

– Отец мой, - произнесла Беатриче слабым голосом, все еще прижимая руку

к своему сердцу, - зачем навлекли вы на свою дочь такую чудовищную кару?

Зачем вы сделали меня такой несчастной?

– Несчастной?
– воскликнул Рапачини.
– Что ты хочешь этим сказать, глупое дитя? Разве быть наделенной чудесным даром, перед которым бессильно

любое зло, значит быть несчастной? Несчастье - быть способной одним дыханием

сразить самых могущественных? Несчастье - быть столь же грозной, сколь и

прекрасной? Неужели ты предпочла бы участь слабой женщины, беззащитной перед

злом?

– Я предпочла бы, чтоб меня любили, а не боялись, - пролепетала

Беатриче, опускаясь на землю, - но теперь мне все равно. Я ухожу, отец, туда, где зло, которым ты напитал мое существо, исчезнет как сон, как аромат

этих ядовитых цветов, которые в садах Эдема уже не осквернят моего дыхания.

Прощай, Джованни! Твои слова, рожденные ненавистью, свинцом лежат у меня на

сердце, но я забуду их там, куда иду. О, не было ли с самого начала в твоей

природе больше яда, чем в моей!

Как яд был жизнью для Беатриче, чья телесная природа была изменена

искусством Рапачини, так и противоядие стало для нее смертью. И несчастная

жертва дерзновенного ума, посягнувшего на законы бытия и злого рока, который

всегда преследует замыслы извращенной мудрости, погибла у ног своего отца и

своего возлюбленного.

В эту минуту профессор Пьетро Бальони выглянул из окна и голосом, в

котором звучали торжество и ужас, воззвал к убитому горем ученому: - Рапачини, Рапачини, этого ли ты ожидал от своего опыта?

Перевод Р. Рыбаковой

Натаниэль Хоторн. Дэвид Суон. (Фантазия) Подчас мы имеем лишь неясное представление даже о том, что самым

решительным образом сказывается на всем течении нашей жизни и определяет

нашу судьбу. И в то же время существует бесчисленное множество всяких

событий - если только их можно назвать так, - которые вот-вот готовы задеть

нас, но скользят мимо, не оставляя никаких ощутимых следов и ничем не

выдавая своего приближения - ни отблеском радости, ни тенью печали, мелькнувшими в нашем сознании. Знай мы обо всех уготованных нам судьбой

неожиданностях, дни наши были бы так полны страхов и надежд, радостей и

разочарований, что нам не удалось бы испытать и минуты истинного покоя.

Подтверждением этому может служить страница из жизни Дэвида Суона, неизвестная ему самому.

Нас не интересует, что было с Дэвидом до тех пор, пока ему не

исполнилось двадцать лет и мы не повстречались с ним на проезжей дороге, ведущей в Бостон, куда он направлялся из своего родного городка к дядюшке, мелкому бакалейному торговцу, обещавшему устроить его к себе в лавку. Скажем

только, что Дэвид родился в Нью-Хэмпшире, был сыном почтенных родителей, окончил обычную школу и завершил свое образование, проведя год в

классическом Гилмантонском колледже. Стоял жаркий полдень, а Дэвид шагал с

самого рассвета, так что в конце концов, истомленный зноем и усталый, он

решил присесть где-нибудь в тени и подождать почтовую карету. Вскоре перед

ним, словно в угоду его желаниям, появилось несколько кленов, под сенью

которых в уютной ложбине так звонко и весело журчал ручеек, что казалось, он

сверкал и переливался для одного Давида. Не размышляя, так это или нет, Дэвид приник к нему пересохшими губами, а потом растянулся на берегу, подложив под голову вместо подушки свои пожитки - несколько рубашек и пару

брюк, - увязанные в простой полосатый платок. Солнечные лучи к нему не

проникали, пыль, прибитая вчерашним дождем, еще не поднималась с дороги, и

ложе из травы казалось молодому человеку приятнее мягкой постели. Рядом с

ним дремотно журчал ручей, над головой в синем небе тихо покачивались ветви

кленов, и Дэвид погрузился в глубокий сон, быть может, таивший в себе

сновидения. Но мы намереваемся рассказать о том, что произошло наяву.

Пока он крепко спал, лежа в тени, никто кругом не помышлял о сне, и по

залитой солнцем дороге мимо его убежища взад и вперед шли пешеходы, проезжали верховые, катились повозки и экипажи. Некоторые из путников не

глядели ни вправо, ни влево и не подозревали о том, что он спит рядом.

Другие только рассеянно скользили по нему взглядом и, слишком занятые своими