А Константин Багрянородный, облаченный в пурпурную императорскую мантию, стоя на возвышении перед троном, уже зачитывал свой первый указ об отстранении братьев Лакопинов от управления империей за многочисленные преступления и прегрешения, главными из которых были мотовство и незаконное отстранение от власти собственного отца. Указ, видимо, писали впопыхах, а потому о возвращении Романа Лакопина на трон, покинутый не по собственной воле, забыли упомянуть. Константинопольцы, проснувшиеся по утру, с удивлением обнаружили, что в Византии теперь не только новый император, но и новый патриарх, ибо сына Романа Лакопина Феофилакта на этом посту сменил архиепископ Полиевкт. Сказать, что обыватели стольного града были потрясены столь знаменательным событием, значит сильно погрешить против истины. Многие вздохнули с облегчением, избавившись от Лакопинов, но практически никто надежд с воцарением нового императора не связывал. Уж больно безликим казался ромеям преемник Лакопинов, носивший громкое имя Константин и не менее внушительное прозвище Багрянородный.

Новый император, сорок лет просидевший словно мышь в норе где-то на задворках императорского дворца, начал свое правление с того, что удивил своих придворных широтой замыслов по реформированию едва ли не всех сфер жизни Византии. К сожалению, свои представления о мире он почерпнул из пыльных рукописей и фолиантов, а потому и не смог сразу взять в толк почему так вытянулись лица подобострастно внимающих ему людей. Он даже не сразу сообразил, что подобострастие это напускное, и что приведшая его на трон константинопольская знать вовсе не горит желанием претворять в жизнь безумные проекты. Разумеется, среди византийских чиновников не нашлось ни одного неделикатного человека, указавшего бы императору на абсурдность его замыслов. Зато все его великие проекты были утоплены в бумажной волоките и прочих бюрократических уловках, о которых Багрянородный имел смутное представление. Императору Константину оставалось только удивляться, отчего это его мудрые постановления не принесли подданным ожидаемого благоденствия. От удивления, а возможно и разочарования он стал все чаще прикладываться к вину, к великому огорчению жены императрицы Елены, и к большому облегчению магистра Фоки, епарха Сисиния и паракимомена Иосифа, которые смогли, наконец, заняться делами не терпящими отлагательств. Именно Вринга предложил магистру Константину наведаться в Итиль в качестве посла нового императора и договорится с каган-беком Иосифом о новом переделе Крыма. Паракимомен, обладавший, к слову, острым умом, считал, что наступил подходящий момент для расширения Херсонесской фемы за счет бывших хазарских земель, отошедших к Киеву. А взамен он предлагал каган-беку Тмутаракань с благословенной Матархой.

– Так ведь по договору мы уже признали Тмутаракань за Киевом, - напомнил рассеянному Вринге магистр Константин.

– Не мы признали, а император Роман, - поправил его паракимомен. – Но князь Ингер уже умер, Лакопин отправлен на покой, а потому нам нет нужды соблюдать договор, заключенный между ними.

Решение было разумным, это магистр готов был признать. В Киеве ныне правила его двоюродная сестра Ольга, которая довольно хлипко сидела на великом столе. И уж конечно не ей спорить ныне о крымских землях с Византией. Будет просто чудо, если Ольге удастся сохранить под своей рукой хотя бы Киев и прилегающие к нему земли. Правда, было одно небольшое обстоятельство, которое делало предложение Византии весьма сомнительным в глазах Итиля – в Матархе находится киевский гарнизон во главе с воеводой Всеславом и выбить его оттуда будет совсем непросто.

– Это уже забота каган-бека Иосифа, - усмехнулся Вринга. – Я не собираюсь проливать кровь ромеев за чужой интерес.

– Так ты полагаешь, что усиление Хазарии за счет Руси пойдет нам на пользу? – удивился Константин.

– Разумеется, нет, - пожал плечами паракимомен. – Мой тезка каган-бек Иосиф жаждет прославить свое имя в веках. Бог ему в помощь. Я думаю, у Руси достаточно сил, чтобы дать отпор хазарам. Нас же вполне устроит ослабление и тех и других.

– Но в Киеве сейчас у власти христиане, доброжелательно настроенные к Византии, - напомнил Константин.

– Они станут еще доброжелательнее, если им потребуется наша помощь, магистр.

– Разумно, - кивнул головой Константин.

– Я очень на тебя рассчитываю, магистр, - ласково улыбнулся патрикию Вринга. – У тебя в Итиле немало родственников и деловых партнеров. Так почему бы тебе не задействовать старые связи на благо империи. А император Константин тебя не забудет.

– Надеюсь, я получу свою земельную долю в Крыму? – не постеснялся спросить о главном Константин.

– Вне всякого сомнения, магистр, - кивнул головой паракимомен. – Я готов дать тебе письменные обязательства за подписью императора.

– Буду тебе очень обязан, уважаемый Иосиф, - улыбнулся Константин. – Бумага с подписью императора согреет мне сердца в далеком и трудном путешествии до Итиля.

В Хазарии посланца нового Византийского императора встретили благосклонно. Каган-бек Иосиф, молодой, улыбчивый человек лет двадцати пяти, с курчавыми черными волосами и бородкой принял магистра Константина в роскошном дворце с соблюдением всех положенных по такому случаю формальностей. Сам каган-бек сидел в кресле, очень похожем на трон, а за его спиной стояли два телохранителя, в золоченых доспехах. Три десятка гвардейцев стыли истуканами вдоль стен зала с обнаженными мечами в руках. Беки и ганы кучковались вблизи трона, стоящего на возвышении, слева и справа. Однако ни один из них не рискнул ступить на помост, дабы не потревожить застывшего в напряженной позе каган-бека. Магистр Константин, заранее посвященный во все подробности предстоящей церемонии, остановился посредине огромного зала, в десяти шагах от помоста. Кагана ввели в зал через боковые двери. Он взошел на помост и встал рядом с троном, на котором сидел Иосиф. Лица кагана Константин не видел, оно было прикрыто накидкой. Тем не менее, свою приветственную речь посол императора Византии обращал именно к этому человеку, безликому, безгласному и безвластному. Нынешний каган Хазарии был лишь слабой тенью своих великих предшественников, марионеткой в ловких руках каган-бека. Народу его являли в редких случаях, просто для того, чтобы обыватели славного города Итиля знали, что каган в Хазарии есть. А значит, есть кому воздавать почести и платить немалые подати. Впрочем, все знали, что распоряжается этими податями каган-бек, ставший с течением времени не только руками кагана, но и его головой. Магистр Константин с глубоким поклоном вручил письмо кагану Тургану, поскольку именно ему оно и предназначалось, а тот тут же, на глазах посла, передал бумагу Иосифу. Сразу же вслед за этим кагана увели, а сидевший все это время в кресле каган-бек поднялся на ноги и шагнул с помоста навстречу послу.

– Ты себе не представляешь, магистр, как меня утомляют все эти глупые церемонии, - вздохнул Иосиф, беря Константина под руку. – Но, к сожалению, мы вынуждены считаться с привычками черни, которая видит в кагане посланца неба. Так что вы задумали с паракимоменом Врингой?

Каган-бек провел посла в небольшую, но роскошно обставленную комнату и жестом указал ему на кресло, стоящее у накрытого стола. К столу кроме самого посла и Иосифа сели еще три бека, а два телохранителя застыли истуканами у дверей. Вряд ли Иосиф ожидал каверзы от посла византийского императора, но, возможно, он не доверял своим бекам.

– Император просил меня выразить соболезнование тебе, каган-бек по поводу смерти твоего брата Манасии.

– Мир его праху, - равнодушно отозвался Иосиф.

Магистр Константин вздохнул с облегчением. Тема была деликатная. С одной стороны посол Византии не мог обойти молчанием смерть ближайшего родственника Иосифа, с другой стороны, в Константинополе отлично знали, что умер Манасия не без помощи своего младшего брата, оспаривавшего у него власть.

– Воевода Всеслав хлипко сидит в Матархе, - осторожно начал Константин, - и мы полагаем, что Хазария вправе попросить его покинуть Тмутаракань.