Прошло немало времени, прежде чем Вивальди услышал шум приближавшихся шагов; чей-то голос приказал снять с него путы и отвести обратно в камеру.

Когда с глаз его сняли покров, он увидел, что членов инквизиционного трибунала нет на месте; исчез и незнакомец. Светильники догорали, и подземная зала приобрела еще более угрюмый и устрашающий вид, нежели раньше.

Служители сопроводили Вивальди до места, где он был им передан, и отсюда те же провожатые, которые ранее его до этого места довели, доставили его в камеру. Простертый на соломе, в темноте и полном одиночестве, Винченцио мог на досуге вдоволь поразмыслить над случившимся и припомнить до малейшей подробности обстоятельства, связанные с таинственным монахом. Сопоставляя давние встречи с сегодняшней, он попытался прийти к более определенному заключению относительно того, кто перед ним, и вскрыть, если удастся, мотивы, побуждавшие монаха вести себя столь диковинным образом. Живо припомнилось ему первое явление незнакомца среди руин Палуцци, когда тот объявил, что за каждым шагом Вивальди следят, и предостерег против посещения виллы Альтьери. Припомнилась Вивальди и вторая их встреча на том же самом месте — и вторичное предупреждение монаха: юноша перебрал в памяти и собственные приключения в крепости; не в силах он был забыть и предреченную монахом кончину синьоры Бьянки, а также возвещенные им дурные пророчества касательно судьбы Эллены, которую именно в тот час увозили из дому. Чем долее вникал Винченцио в эти свидетельства, собранные им теперь воедино и связанные с очевидной для него враждебностью Скедони по отношению к нему, тем более склонен он был полагать, невзирая на неоспоримые доказательства в пользу противного, что под личиной неизвестного монаха скрывался сам Скедони и что действовал он по наущению маркизы, жаждавшей положить конец визитам Вивальди на виллу Альтьери. Будучи, таким образом, орудием в ее руках, направлявших развитие событий, о которых он извещал Винченцио, он без труда мог, разумеется, и предсказывать таковые. Вивальди вспоминал смерть синьоры Бьянки: он стал обдумывать странные и подозрительные обстоятельства, ей сопутствовавшие, — и новая, неожиданно мелькнувшая в его сознании догадка заставила юношу содрогнуться. Подозрение было настолько чудовищным, что он отверг его незамедлительно.

Восстановив в памяти позднейший разговор с исповедником в будуаре маркизы, Вивальди, однако, припомнил немало частностей, которые вновь возбудили в нем сомнения, действительно ли он и неизвестный одно лицо; поведение Скедони, косвенно обвиненного им в слежке по ночам среди развалин Палуцци, изобличало человека, непричастного к обману: решающей для Вивальди была та откровенность, с какой исповедник отверг всякую возможность принадлежности незнакомца к братству монастыря Санта дель Пьянто.

Многое в повадке монаха также не вязалось с тем, чего можно было бы ожидать от Скедони, хотя он и в самом деле был заклятым врагом Винченцио (на сей счет двух мнений не оставалось). Слишком многое в облике и действиях монаха, как казалось Вивальди, выходило за пределы, свойственные земным созданиям; вспоминая непостижимую внезапность, с какой монах всякий раз появлялся и исчезал, Вивальди начинал склоняться к первоначальным своим предположениям (чему немало способствовали ужасы его нынешнего, местопребывания); почти то же чувствовал он и под сводами Палуцци, когда юношеская тяга ко всему загадочному и таинственному также побуждала его строить самые фантастические догадки.

Напряженные раздумья ни к чему не привели и не избавили Винченцио от колебаний и недоумения; в конце концов он обрел спасение от душевных мук в благодатном сне.

Полночь уже покинула своды инквизиции: не было, по-видимому, еще и двух часов, как Вивальди разбудил слабый шорох, донесшийся, казалось ему, из его камеры. Юноша поднял голову, желая понять, откуда исходит этот шум, но вокруг царила непроглядная тьма — и он напряженно вслушался в тишину. Полное безмолвие нарушалось только протяжными стонами ветра между внутренних строений тюрьмы, и Вивальди заключил, что сон его насмеялся над ним, заставив прозвучать несуществующий голос.

Успокоенный этим заключением, он снова опустил голову на соломенную подушку и вскоре погрузился в забытье. Навязчивый образ продолжал преследовать его и во сне: тот самый незнакомец, в ком Винченцио по голосу распознал монаха из Палуцци, явился вдруг перед ним. При виде его Винченцио охватило едва ли не такое же трепетное волнение, смешанное с острым любопытством, как если бы взорам его предстал вместо призрака сам монах во плоти. Монах, закутанный в черное, приблизился, мнилось юноше, вплотную к нему и, немного помедлив, приподнял скрывавший его лицо капюшон.

Перед ним был не Скедони, а некто, кого Вивальди в жизни не видел. Лицо его вызывало острый интерес и поражало все чувства. Вивальди невольно отпрянул: черты этого лица дышали не поддающейся описанию странностью, свойственной, по нашим понятиям, только сверхъестественным существам; пронзительно-огненный взгляд принадлежал, казалось, скорее злому духу, нежели смертному. Монах извлек из складок одеяния короткий кинжал и, сурово нахмурившись, указал на пятна, покрывавшие лезвие: это была кровь. Вивальди в ужасе опустил глаза, а когда поднял их снова — монах исчез.

Пробудился Вивальди от тяжкого стона, но каково же было его потрясение, когда, очнувшись, он увидел, что монах по-прежнему стоит перед ним! Не сразу, однако, до его сознания дошло, что это не сон, а явь и что монах — не причудливый фантом, созданный его возбужденной без меры фантазией. Голос монаха, лицо которого, как и раньше, оставалось скрытым, вывел Вивальди из заблуждения; но трудно представить, каково было его смятение, когда монах, неспешно приподняв капюшон за край, открыл то же самое наводящее ужас лицо, которое только что являлось юноше во сне. Не в состоянии произнести ни слова, Вивальди взирал на вошедшего в диком оцепенении; он не сразу заметил, что вместо кинжала монах держал в руке лампу, бросавшую тусклый отблеск на изборожденное глубокими морщинами лицо, на котором угадывались следы былых страстей и читалась история жизни необычной.

— Тебя пощадили сегодня, — молвил монах, — но завтра… — Он умолк.

— Во имя всего святого, что есть на свете, — проговорил Вивальди, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями, — скажи, кто ты и зачем ко мне пришел.

— Не задавай никаких вопросов, — внушительно произнес монах. — Только отвечай на мои.

Пораженный тоном, каким были произнесены эти слова, Вивальди не отважился на дальнейшие расспросы.

— Давно ли ты знаешь отца Скедони? — продолжал незнакомец. — Где вы впервые встретились?