— Я стою на страже с самой полуночи, — проговорил тюремщик, — и никто не вошел в эту дверь.

Вивальди внимательно к нему присмотрелся и увидел, что никакого желания лгать у тюремщика нет, но не мог понять, как можно ему поверить.

— И шума ты тоже не слышал? Все было тихо на протяжении всей ночи?

— Я слышал только колокол на башне Сан-Доминико да перекличку часовых — вот и все.

— Непостижимо! — воскликнул Вивальди. — Как! Ни шагов, ни голосов?

Страж презрительно усмехнулся:

— Только выкрики часовых.

— Откуда ты можешь быть уверен, приятель, что это были всего лишь часовые?

— Они выкликают только пароль, одновременно ударяя мечом о щит.

— Но шаги — как ты отличишь их шаги от других?

— По тяжелой поступи: подошвы их сандалий подбиты железом. А к чему эти расспросы, синьор?

— Ты нес стражу у дверей этой камеры?

— Да, синьор.

— Неужели в продолжение всей ночи до тебя ни разу не донесся изнутри голос?

— Нет, синьор.

— Не таись, дружище; бояться тебе нечего; признайся лучше — ведь ты немного задремал, правда?

— У меня есть напарник, — сердито возразил тюремщик, — он что, тоже задремал? А если даже и так, как сюда проникнуть без ключей?

— Ими легко завладеть, дружище, если тебя сморит сон. Можешь на меня положиться — я тебя не выдам.

— Что такое? — вскричал тюремщик. — Для того ли я три года прослужил в инквизиции, чтобы еретик заподозрил меня в небрежении обязанностями?

— Если бы тебя обвинил в небрежении долгом еретик, — заметил Вивальди, — тебе следовало бы утешиться сознанием, что все его мнения почитаются ошибочными.

— Мы не сомкнули глаз во всю ночь, — отрезал тюремщик, двинувшись к выходу.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Вивальди. — Каким образом мог незнакомец войти ко мне в камеру?

— Да вы все еще продолжаете видеть сны, синьор! — усмехнулся тюремщик, задержавшись на пороге. — Никого здесь и в помине не было.

— Все еще вижу сон? — переспросил Вивальди. — Откуда ты узнал, что я видел сон?

Необыкновенный сон, увиденный Вивальди, и еще более необыкновенная развязка, за ним последовавшая, оказали столь сильное воздействие на его ум, что он по-своему перетолковал слова стражника.

— Спящему всякое может присниться, — сухо заметил тот. — Я думаю, что вы, синьор, уж наверняка спали.

— Ночью ко мне в келью вошел некто, одетый монахом, — упорствовал Вивальди. Он описал внешность посетителя, и часовой слушал его серьезно и задумчиво. — Знаешь ли ты кого-нибудь, кто походил бы на моего гостя?

— Нет!

— Пускай ты и не видел, как он входил в мою келью, — продолжал Вивальди. — Но, может быть, вспомнишь схожего с ним служителя инквизиции.

— Светой Доминик, спаси и обереги нас!

Вивальди, удивленный этим восклицанием, осведомился у тюремщика, что он под ним разумеет.

— Нет, такого я не знаю, — пробормотал тюремщик, изменившись в лице, и поспешно ретировался. Какие бы мотивы ни подтолкнули тюремщика к незамедлительному уходу, трудно было принять на веру его заявление о том, что он три года прослужил в инквизиции: очевидно, он и не подозревал об опасности, которую навлекал на себя столь продолжительной беседой с узником.

Глава 6

Сейчас глухая полночь, разве нет?

Холодный пот мне обливает тело:

Чего страшусь я?

Шекспир

Почти в тот же час, что и прошлой ночью, Вивальди услышал приближавшиеся шаги; дверь камеры распахнулась, и на пороге появились знакомые уже проводники. На него натянули прежний балахон, а в придачу еще и черный покров, погрузивший его в полную тьму; затем все вышли из камеры. Вивальди услышал, как дверь за спиной заперли; стражники двинулись вслед, словно обязанности их были исчерпаны и узник уже не должен был возвращаться сюда. Юноше вспомнились слова ночного посетителя, обнажившего кинжал, и его охватили самые дурные предчувствия, ибо он расстроил замыслы человека явно очень злобного; Вивальди, однако, радовался, что проявленное им прямодушие спасло его от унижения; в порыве свойственного добродетели благородного энтузиазма он готовился едва ли не с благодарностью встретить ожидавшие его муки, долженствовавшие доказать неколебимое чувство справедливости по отношению к врагу; Вивальди решился выдержать любую пытку, лишь бы не вменить Скедони в вину поступки, подлинность которых он не имел возможности установить.

Пока Вивальди, как и прошлой ночью, вели по бесчисленным коридорам и переходам, он попытался по их длине и частоте поворотов определить, тот ли это путь, который он уже проделал прежде. Вдруг один из провожатых воскликнул: «Осторожно, ступени!» Это было первое, что Вивальди услышал от спутников. Он почувствовал понижение пола и начал спускаться по лестнице, прилежно считая ступени, в надежде установить, по этой ли лестнице он шел накануне. Очутившись внизу, он усомнился в этом: глаза ему завязали столь тщательно, скорее всего, именно потому, что вели его в каком-то ином направлении.