— Вероятнее всего, по прошествии стольких лет он позабыл это признание, — заметил Вивальди.

— Не бойся, он помнит.

— Но позволит ли ему совесть священнослужителя нарушить тайну исповеди?

— Во власти трибунала отпустить этот грех. Он не вправе не подчиниться приказу! Далее, ты должен убедить инквизиторов вызвать отца Скедони, с тем чтобы он держал ответ за преступления, названные отцом Ансальдо.

Монах умолк, ожидая ответа Вивальди, который после краткого раздумья проговорил следующее:

— Как же я могу исполнить все это — да еще по наущению незнакомца! Ни совесть, ни осмотрительность не позволят мне утверждать то, чего я не в состоянии доказать.

У меня и в самом деле имеются основания считать Скедони моим злейшим врагом, но я не хочу быть несправедливым даже по отношению к нему. У меня нет никаких доказательств, что отец Скедони — граф ди Бруно; мне неизвестно, совершал ли он те преступления, о которых ты упомянул, какими бы они ни были; и я не желаю служить орудием тех, кто хочет вызвать кого бы то ни было на суд инквизиции, где невинность не служит защитой от поругания и где одного подозрения достаточно для вынесения смертного приговора.

— Ты сомневаешься, стало быть, в истине мною сказанного? — высокомерно спросил монах.

— Могу ли я верить тому, чему не имею доказательств?

— Бывают случаи, таковых не требующие: в твоем положении у тебя нет иного выхода, как действовать, полагаясь только на устные свидетельства. Я призываю, — монах возвысил свой глухой голос, зазвучавший с особой торжественностью, — я призываю силы, стоящие по ту сторону бытия, удостоверить истинность моих слов!

Когда монах произносил это заклинание, Вивальди с волнением подметил необыкновенную выразительность его глаз, однако, не утратив присутствия духа, спросил:

— Но кто взывает к этим силам? За неимением доказательств я должен полагаться на утверждения незнакомца! Незнакомец подстрекает меня уличить в грехе человека, о вине которого мне ничего не известно.

— От тебя не требуется уличать в грехах; ты должен только вызвать того, кто сделает это.

— И все-таки я буду способствовать предъявлению обвинений, основанных, возможно, на ошибке! — воскликнул Вивальди. — Если ты настолько уверен в их неопровержимости, почему бы тебе самому не вызвать Ансальдо?

— Я совершу большее.

— Но почему бы не сделать и этого?

— Я появлюсь сам, — со значением произнес монах.

Вивальди, на которого заметно подействовал тон, каким

были произнесены эти слова, все же осмелился спросить:

— Как свидетель?

— Да, как страшный свидетель! — подтвердил монах.

— Но разве не может свидетель вызвать других на суд инквизиционного трибунала? — нерешительно спросил Вивальди.

— Может.

— Тогда почему мне, человеку стороннему, поручается то, что ты вправе сделать сам?

— Довольно вопросов, — оборвал его монах. — Ответь: исполнишь ли ты мое поручение?

— Обвинения, которые неминуемо последуют, слишком серьезны, чтобы оправдать мое участие. Предоставляю это тебе.

— Когда я вызываю тебя, — проговорил монах, — ты должен подчиниться!

Вивальди испытал прежний трепет и снова стал оправдывать свой отказ; под конец он выразил недоумение, отчего именно он должен участвовать в этом таинственном деле.

— Ведь я не знаю ни вас, преподобный отец, ни достопочтенного отца Ансальдо, которого должен призвать на суд, — добавил он.

— Ты узнаешь меня позже! — хмуро произнес монах и вынул из складок облачения кинжал.

Вивальди вспомнил свой сон!

— Взгляни на эти пятна, — сказал монах.

Винченцио взглянул и увидел кровь.

— Эта кровь, — сказал монах, указывая на лезвие, — уберегла бы от пролития твою! Вот здесь наглядное свидетельство истины! Завтра ночью мы встретимся в обители смерти!

С этими словами монах повернулся, чтобы уйти, — и, прежде чем Вивальди опомнился от изумления, свет исчез. Вивальди понял, что незнакомец покинул камеру, только по нерушимой тишине, воцарившейся вокруг.

Он пребывал в задумчивости до самого рассвета, пока тюремщик не отпер дверь и не принес узнику, как обычно, кувшин воды и ломоть хлеба. Вивальди поинтересовался, как зовут гостя, посетившего его ночью. Тюремщик воззрился на него с изумлением, и Вивальди пришлось повторить вопрос, прежде чем сумел добиться ответа.