В тот вечер самым придирчивым образом опросили всех получивших разрешение присутствовать в зале, где происходило судилище; должностных лиц, чье присутствие не являлось обязательным для хода расследования, попросили удалиться, а равно и других посторонних — служителей инквизиции, не связанных прямо с судебной процедурой. По окончании расследования ввели заключенных, стражникам же велено было удалиться. В зале на некоторое время воцарилась тишина; как ни различны были мысли пленников, всех их обуревало общее чувство тревожного ожидания.

Главный инквизитор обменялся негромкими фразами со своим соседом слева, и инквизитор поднялся с места:

— Если в зале находится тот, кто известен под именем отца Скедони, принадлежащего к доминиканскому братству монастыря Спирито-Санто в Неаполе, пусть предстанет перед трибуналом!

В ответ на этот призыв Скедони твердым шагом выступил вперед, перекрестился и, поклонившись судьям, молча стал дожидаться дальнейших распоряжений.

Затем вызвали исповедника Ансальдо. Вивальди заметил, что держался он не слишком уверенно, но выказывал судьям гораздо больше почтения, нежели Скедони. Настала очередь Вивальди; лицо его было спокойно, чуждо уныния, исполнено достоинства, выражало искренность и силу чувства.

Скедони и Ансальдо впервые встретились теперь лицом к лицу. Что бы ни испытывал Скедони, глядя на исповедника церкви Санта дель Пьянто, он ничем не выдавал своих переживаний.

Допрос начал сам главный инквизитор:

— Вы, отец Скедони из церкви Спирито-Санто, ответьте и скажите, известен ли вам стоящий перед вами человек, носящий звание главного исповедника монашеского ордена кающихся, облаченных в черное и возглавляющий монастырь Санта-Мария дель Пьянто?

На этот вопрос Скедони без малейшего колебания ответил отрицательно.

— И до сего дня вам никогда не доводилось с ним встречаться?

— Никогда!

— Приведите его к присяге, — распорядился главный инквизитор.

Скедони принес присягу, после чего те же вопросы относительно духовника были заданы Ансальдо — и тут, к изумлению Вивальди и большинства собравшихся, исповедник отверг всякое предположение о своем знакомстве со Скедони. Отрицательный ответ его прозвучал, однако, менее категорично, чем ответ Скедони, и от предложенной присяги Ансальдо уклонился.

Далее удостоверить личность монаха был приглашен Вивальди; юноша заявил, что указанного человека он знал только под именем отца Скедони — и никак не иначе; он всегда полагал, что тот принадлежит братии монастыря Спирито-Санто; впрочем, Вивальди настоятельно подчеркнул, что другие подробности жизни Скедони ему неизвестны.

Скедони был несколько удивлен проявленной Вивальди по отношению к нему искренностью, но, привыкший подозревать дурные намерения во всяком поступке, не совсем ему понятном, не замедлил предположить, что в этом внешне прямосердечном заявлении кроется некий недобрый умысел, против него направленный.

После исполнения ряда необходимых формальностей Ансальдо велено было изложить подробности исповеди, услышанной им в канун праздника святого Марка. Следует помнить, что данный допрос именовался согласно правилам инквизиции тайным.

Приведенный к присяге, Ансальдо поклялся говорить правду, и только правду; его показания были занесены на бумагу почти точно в соответствии с нижеизложенным; каждое его слово Вивальди ловил с трепетным вниманием, ибо, помимо вполне понятного любопытства, вызванного недавними переживаниями, он не сомневался, что и его собственная судьба в немалой степени зависит от открытий, каковые должны были последовать за рассказом исповедника. О, если бы только он мог заподозрить, насколько тесно судьба его определялась этим рассказом! Если бы только он мог предположить, что человек, появлению которого перед грозным трибуналом он сам в какой-то мере способствовал, — отец его Эллены!

Ансальдо, вновь ответив на заданные ему вопросы относительно его рода и звания, поведал следующее:

— Это произошло накануне двадцать петого апреля, в году тысяча семьсот пятьдесят втором, когда, по обычаю своему, я сидел в исповедальне Сан-Марко; меня встревожили громкие стоны, доносившиеся из кабинки слева.

Вивальди тотчас заметил, что эта дата точно совпадала с названной незнакомцем, и сразу проникся доверием к дальнейшему рассказу, а также к своему невидимому таинственному собеседнику.

Ансальдо продолжал:

— Я тем более был обеспокоен этими стонами, что был к ним совершенно не готов: я не знал, что в исповедальне кто-то есть; не видел, что кто-либо проходил по нефу, — быть может, мне помешали сумерки; солнце уже село, и свечи у раки святого Антония слабо горели в сгущавшемся мраке.

— Короче, святой отец, — прервал инквизитор, прежде особенно усердно допрашивавший Вивальди. — Постарайтесь быть ближе к делу.

— Стоны по временам стихали, — продолжил Ансальдо, — молчание длилось долго; исторгались они из души, терзаемой мукой, пытавшейся совладать с чувством вины и не имевшей решимости в ней сознаться. Я пробовал ободрить кающегося, подавая ему надежду на милосердие и всепрощение Господа, как к тому обязывает меня мой долг, но усилия мои долго не имели ни малейшего результата: совершенный грех был, по-видимому, слишком чудовищен, чтобы быть высказанным прямо; вместе с тем кающийся равным образом, казалось, бессилен был о нем долее умалчивать. Сердце его тяготилось бременем тайны; оно жаждало отрады отпущения, пусть даже ценой самой суровой епитимьи.