Вивальди, поняв, что, если он хочет доверия, повествование его должно быть возможно более обстоятельным, описал со скрупулезной тщательностью внешность и фигуру монаха, не упомянув, однако, о вынутом из складок одеяния кинжале. Глубочайшее безмолвие царило вокруг в продолжение рассказа юноши; он чувствовал, что собравшиеся полны не только напряженного внимания, но и небывалого изумления. Сам Вивальди испытывал нечто вроде благоговейного трепета; завершив свою речь, он с замиранием сердца ожидал услышать голос монаха — гневный, угрожающий местью, но мертвую тишину нарушил только голос инквизитора, ведшего первый допрос; он произнес:

— Мы со вниманием выслушали твой рассказ и рассмотрим дело самым тщательным образом. Некоторые из приведенных тобой подробностей не могли не вызвать у нас крайнего недоумения; они нуждаются в особом рассмотрении. Возвращайся туда, откуда ты пришел, и спи эту ночь, отбросив все страхи: вскорости ты узнаешь больше.

Затем Вивальди немедля вывели из зала и, по-прежнему с повязкой на глазах, препроводили обратно в каме-РУ — туда, куда ему, как он предполагал, не назначено было более вернуться. Когда накидку с него сняли, он увидел, что охранник у двери сменен другим.

Вновь оказавшись в тишине камеры, Вивальди восстановил в памяти все, что произошло в зале суда: задававшиеся ему вопросы; различные повадки инквизиторов; внезапно звучавший голос монаха; сходство, замеченное им между голосом монаха и голосом инквизитора, особенно когда тот произнес слово «трепещи»; однако сопоставление всех этих обстоятельств нимало не помогло ему выйти из недоумения. Временами он склонялся к мысли, что один из инквизиторов и есть тот самый монах, поскольку голос не однажды доносился со стороны трибунала, но тут же ему припоминалось, как монах шептал свои речи едва не в самое его ухо; между тем Вивальди отлично знал, что членам трибунала не дозволяется на всем протяжении допроса покидать свое место, и если бы даже кто-то из них решился на подобное нарушение правил, вследствие особого облачения членов трибунала, оно немедленно бросилось бы в глаза всем окружающим и, несомненно, показалось бы подозрительным в ту минуту, когда Вивальди воскликнул, что слышит голос осведомителя.

Постоянно — и не без удивления — возвращался Вивальди мыслями к последним словам главного своего до-прашивателя, инквизитора, обращенным к нему в самом конце судебного заседания. Слова эти тем более удивляли, что были первыми, в которых можно было усмотреть желание утешить и успокоить испуганного узника; Вивальди даже вообразил, будто в них содержалось предуведомление о том, что ночной покой его не нарушит явление страшного гостя. Он откинул бы всякую боязнь в ожидании посетителя, если бы ему позволили зажечь свечу и иметь при себе оружие, — при условии, что незнакомец принадлежит к тем, кто вынужден опасаться оружия; однако, для того чтобы бесстрашно предаться власти таинственного могучего существа, намеренно им оскорбленного, требовалось либо необыкновенное мужество, либо необыкновенное безрассудство.

Глава 7

Он грянул над душой как гром, Когда издалека внезапный гул Слух поражает… А теперь — к суду.

«Карактак»

Вследствие обстоятельств, вскрывшихся на последнем допросе Вивальди, главному исповеднику Ансальдо, а также отцу Скедони было предписано предстать перед высоким судом инквизиции.

Скедони задержали по дороге в Рим, куца он направлялся частным образом с целью предпринять дальнейшие усилия ради освобождения Вивальди; вызволить юношу из темницы оказалось труднее, чем туда засадить; ибо особа, на чье содействие Скедони полагался в первую голову, либо переоценила из хвастовства меру подлинного своего влияния, либо из осторожности воздерживалась употребить таковое. Скедони жаждал добиться скорейшего освобождения Вивальди, пока слух о происшедшем не достиг его семейства, вопреки всем предосторожностям, обычно принимаемым для того, чтобы окутать покровом непроницаемой тайны судьбы несчастных жертв инквизиционного трибунала и навсегда оставить друзей и родных в неведении относительно их участи. Скедони опасался также, что преждевременное известие о положении Вивальди повлечет за собой разоблачение обвинителя, а вслед за тем — гнев и месть разгневанного семейства, которое он сильнее, нежели когда-либо прежде, желал к себе расположить. Согласно планам Скедони, брачная церемония должна была совершиться без всякой огласки сразу же, как только пленник окажется на воле; даже если бы у того и были основания видеть в Скедони своего недавнего гонителя, в его интересах будет навсегда скрыть все подозрения; враждебных действий с его стороны опасаться было нечего.

Мог ли Вивальди предвидеть, что, передавая инквизиторам требование монаха вызвать на суд трибунала отца Скедони, он надолго оттягивал — а возможно, и делал несбыточной — собственную женитьбу на Эллене ди Ро-зальба! Как мало знал он и о дальнейших последствиях разоблачения, которого потребовали от него особенности его положения; однако, если бы он догадался о том, чем все это обернется в дальнейшем, он стоически бросил бы вызов всем ужасам трибунала — и даже самой смерти, лишь бы не принудить себя к раскаянию в содеянном.

Между тем Скедони был арестован; причину ареста ему не объявляли, и он не имел о ней никакого понятия; он решил, что трибуналу сделалась известна его роль как обвинителя Вивальди. Последнее обстоятельство он приписывал собственной неосмотрительности, поскольку, желая доказать презрение, питаемое Вивальди к Католической церкви, указал, что юноша оскорбил священника в то самое время, как тот нес покаяние в церкви Спирито-Сан-то. Каким, однако, образом трибунал доискался, что названным священником — а равно и автором доноса — был он сам, Скедони не в состоянии был себе представить. Он желал верить, что арестовали его единственно с целью получить доказательства вины Вивальди; духовник надеялся, что сумеет повести себя на допросе так, чтобы совершенно обелить узника, от которого, после необходимых объяснений, не придется ожидать недовольства за прошлое. И все же Скедони было не по себе: возможно, известие о заключении Вивальди вследствие стараний Скедони в подвалы инквизиции уже дошло до родственников юноши, в результате чего последовал и его собственный арест. Такой поворот дела исповедник полагал, впрочем, маловероятным; чем долее он размышлял об этом, тем неправдоподобнее представлялось ему это предположение.

Вивальди не вызывали на допросы до тех пор, пока в зал, где заседали члены трибунала, не явились вместе Скедони и отец Ансальдо. Их обоих уже допросили порознь — и Ан-сальдо изложил подробно признания, услышанные им в канун праздника святого Марка; за раскрытие тайны исповеди ему было заведомо даровано полное прощение. Содержание этого допроса не разглашалось, однако при вторичном дознании от отца Ансальдо потребовали вновь рассказать о предмете и обстоятельствах этой исповеди. Вероятно, имелось в виду проследить действие этого рассказа на Скедони и на Вивальди, что помогло бы трибуналу составить более определенное мнение о виновности духовника и о правдивости свидетельства узника.