Кофе-чае-сахарный потерянный паек.

Отзовись, очухайся, пошевелись спросонок

В одеяльной одури, в подушечной глуши,

Белочка, метелочка, косточка, утенок,

Ленточкой, веревочкой, чулочком задуши.

Отзовись, пожалуйста. Да нет – не отзовется.

Ну и делать нечего. Проживем и так.

И огня да в полымя. Где тонко, там и рвется,

Палочка-стукалочка, полушка-четвертак.»

(Г.Иванов)

Б. любил смотреть на горящие свечи: он расставлял их вдоль шкафов по

горизонтальной линии, такие стройные ряды плоских свечек-таблеток. Очень похоже

получалось на аварийное освещение в самолете. Ряд лампочек освещает проход, пути к

эвакуации. Каждый раз при проверке аварийного освещения перед рейсом, наблюдая со

стороны, можно вспоминать, как мой Б. ставил свою свечную роту в комнате, а затем по

очереди зажигал каждый фитилек.

Где та грань, за которой двое сидят ночь на холодной кухне, множа окурки в

пепельнице и вопрошая друг друга: «Что нам делать дальше?», в надежде услышать

твердую резолюцию; и после преступления этой черты каждый корабль идет своим

курсом, с тяжелыми пакетами, полными книг, обувными коробками и этим бесконечным

тряпьем, летним и зимним, демисезонным, наспех покиданным вместе с градом пустых

вешалок наверх в промозглый багажник автомобиля; - где эта граница? Урны с прахом

самовоспламенившейся от своей законности и вседозволенности псевдолюбви, когда-то-

любви, не-с-нами-но-все-равно-любви, урны с прахом, засургученные горючими слезами

в чашке остывшего чая, погребенные под ворохом открыток, открыток «стильных», не

тех, что дарят сослуживцам на юбилей, а с шелковыми сердцами и крохотными

бумажными декоративными розочками, умелой рукой новомодного дизайнера

пришпиленными к сахарному папирусу заветной postcard. Похоронные марши общих

любимых песен, приветы по радио, веселенькие мелодии, похоронные марши великих

маэстро, переигранных пальцами мастеров на скрипках, контрабасах и альтах свежим

зеленым свадебным утром. Венки, конечно же, как можно забыть о венках, галстуки,

браслеты, шарфы и другая именитая атрибутика, что звякает и вьется, и призвана

напоминать, да и не напоминает даже, а как бы хотелось (тыканье иголкой в онемевшую

кожу). И, наконец, эта унылая, бессмысленная и долгая рефлексия по мертвецу.

А потом меняется фон, но декорации остаются, в принципе, прежними. Ранним

осенним утром, с пустым френч-прессом в посудомойке, вновь на кухне, но уже в

одиночестве (которое все еще «свобода», а не «проклятие»), свистит чайник на плите, два

пакетика жасминового в заварник, несколько минут, где новая кружка да побольше?,

кипяток, сидеть на краешке любимой расшатанной табуретки, не задевая случайно кистью

руки полную пепельницу, из оконных щелей дует в спину, но намеренно оставляешь все

окна открытыми, чтобы вдыхать шире. На столе ноутбук, перечитывать написанное,

поражаться сопливости и сентиментальности, но не стирать, потому что знаешь, что,

когда зарубцуется, будешь писать куда более вычурно. Дышишь на стекла очков, еще

одна кружка чая, а что там за окном, сигарета, формулируешь мысль, еще сигарета.

Чудовищно, когда от тебя уходят. Но куда чудовищнее уходить самому. Себе-то

ничего и никогда не простишь. Это как с вышеупомянутой сопливостью. Врешь,

изворачиваешься, читаешь стихи в парках-лавочках, приходя домой на два часа позже

указанного времени, в лифте достаешь из волос опавшие листья, и смешно, ох, да как же

невыносимо смешно, прямо оборжаться. А потом жрешь себя ешь поедом, строча