Мишка зарычав схватил его на руки и бросил спиной на бетонный пол.

Раздался глухой стук, словно на пол уронили мешок с мукой.

Я что-то закричал. Кажется я матерился.

Пришедший в себя Мишка пятился задом.

Пришёл начальник караула. Казах не говорил по русски. Он вообще ничего не говорил, только закатывал глаза. Все сказали, что спали и ничего не видели. Караульный пояснил, что казах упал с нар.

У меня закончились сигареты. Хотелось курить. В карауле стояли вевешники. Просить было бесполезно. Я укрылся шинелью с головой и затих.

Я не думал, о казахе. Мне его почему то было его совсем не жаль. Я разучился жалеть людей. Перед глазами стояла прошлая ночь.

Мы танцевали. Я держал в ладонях крепкое и теплое даже через платье женское тело. Смотрел в наглые и пьяные глаза. И видел в них, что она знает, что со мной делать.

Кто она после этого, блядь или не блядь? И что делать, если она всё таки блядь, но я её кажется люблю.

Я спрашивал себя, зачем нужно было взрослой умной женщине связываться со мной сопляком?

А может быть ей было необходимо что-то, выходящее за рамки её скучной обыденной жизни. Нечто такое, что позволило бы ей забыть о работе, о скучной жизни. Хотя бы на время. На ночь, на час отключиться от всего этого. Полюбить! И самой поверить в это. Пусть это будет ненадолго, пусть придумано, притворно. Но полюбить. Но тогда, почему она сказала мне, чтобы я больше не приходил к ней. Никогда!

От мыслей меня отвлек таракан. Он полз по стене, шевеля будённовскими усами. Я задремал.

В чувство приводит окрик, нарочито грубый и резкий, как удар по кровельному железу.

– Тюрьма, подъём!

Утром казаху стало совсем плохо. Его отправили в гражданскую больницу. Шум поднимать не стали. В документах написали, что он застудил почки.

Через два дня Мишку Беспалова осудили. Ему дали два года дисбата.

Через пять суток я вернулся в роту. Саржевский уехал домой вместо меня. Говорят, что его видели на вокзале перед прибытием поезда. На груди был полный комплект значков, включая парашютист-инструктор. Уволились Женька Горячев, Андрей Ильченко, Кот, Китаец, Рашид Багаутдинов. Из дембелей остались только я и Юрка Коняев. Голый по пояс, он подкидывал в умывальнике гирю.

– Здорово лошадь!
– крикнул я.
– Я - Будённый!

Юрка кинул гирю, полез обниматься. Хороший он всё-таки человек.

Когда я спросил на аккумуляторной, где моя парадка, мне ответили, что в ней уехал Рашид.

В армии меня много раз предавали люди, казавшиеся самыми лучшими, самыми надёжными друзьями. Привыкнуть к этому я так и не смог. В расстроенных чувствах я завалился на кровать и, засыпая, сморенный всем, что свалилось на меня в последние дни, припомнил горькую истину: помни, что подлая душа всегда рядится в одежду красивых слов.

Я услышал крик дневального:

– Младший сержант..., к телефону!

В трубке голос командира роты.

– Я у комбата. Бегом сюда!

Я направился в штаб.

Комбат был в отпуске. Временно его обязанности исполнял майор Козырев, замкомандира части. И хоть матерился он нещадно, в батальоне его любили, что было редкостью. А в майорах он так долго ходил по причине своей порядочности, да и спирта много хлебнул за свою жизнь.

Однажды аэродромщики ремонтировали взлетку. Майор Козырев был ответственным. В парке грузили все необходимое для работы. Козырев сел в машину и начал, загибая пальцы, перечислять что взяли:

– Это взяли, это взяли.... Вроде ничего не забыли, поехали Скоробогатов.

Водитель тронулся, тут же затормозил:

– Заклепки забыли товарищ майор!

– Какие заклепки?

– А души чем клепать будете?

– Скоробогатов, клепать тебя в душу, поехали!

А сам заулыбался. Хороший человек! Для него даже солдаты были людьми.

Мрачный Козырев сидел под портретом министра обороны.

– Садись,– сказал он,– в ногах правды нет.

Я сел.

Майор сказал убедительным тоном:

– Завтра поедешь в командировку в Алма-Ату. Привезёшь молодых. За каждого отвечаешь головой. Если с кем-нибудь что-нибудь случится, поедешь в дисбат.

– Товарищ майор, – сказал я, - между прочим, у меня дембель!

Козырев посмотрел на меня долгим, грустным, почти сочувствующим взглядом:

– Дембель у тебя будет через год. Или через два, как у Беспалова.

Я беспомощно взглянул на командира роты. Капитан Камышов внимательно рассматривал коричневый сейф.