Валентин начинает смеяться. Громко. Он пошатывается назад и спрашивает:

– Ты шутишь?

– Я спросила вполне серьезно.

– Глупая девчонка! Что же ты делаешь? Тебе жить осталось несколько минут, а ты оттачиваешь на мне свое мастерство сарказма? Милая, попрощайся со всем, что видишь, со всем, чем дышишь. Ты больше никогда глаза не откроешь.

– Вы мне угрожаете? – я намеренно двигаюсь в сторону, и мужчина зеркально повторяет мои движения. Хмыкаю. – Знаете, я ненавидела вашего сына.

– Я тоже.

Сердце екает. Я стискиваю зубы и на выдохе продолжаю:

– Дима уничтожал все, к чему прикасался, однако не по собственной воле. Только сейчас я понимаю, что у него попросту не было выбора.

– Он был слабым мальчишкой.

– Он был человеком, которого вы сломали, как ненужную игрушку.

– Не из-за меня он покончил с собой!

– Но из-за вас он никому не был нужен!

Валентин вновь звонко смеется. Потирает руками лицо и спрашивает:

– Помогает?

– В смысле?

– Ну, успокаивает? Ты же знаешь, что виновата, но все равно пытаешься обвинить в его смерти кого-то другого. Однако, милая, Дима умер, потому что ты разбила ему сердце. А не потому, что я был строгим отцом. Он жил до этого, он жил с этим, но тебя пережить не сумел.

– Так себе оправдание.

– Твое не лучше.

– А знаете, как он меня называл? – я вновь оказываюсь спиной к двери и решительно стискиваю в пальцах сигару. Сердце бешено стучит. Вот-вот и я свалюсь на пол от переизбытка чувств. – Лгунья.

– Он был прав?

На лице Болконского ухмылка. Ничто не способно пробить его каменное сердце. Он – бесчувственная статуя, в которой больше не осталось жизни. И тогда я киваю.

– Да. Он был прав.

И выпускаю сигару. Она падает в нескольких сантиметрах от моих ног и воспламеняется, смешавшись с каплями алкоголя. Тут же молниеносно огонь становится больше, разрастается и перекидывается на книги, сваленные шторы. Я смеюсь, а Болконский свирепо кидается вперед.

– Что ты делаешь!

Его попытки рвануть к двери – тщетны. Прямо между нами стеной вспыхивает пламя, и Валентину ничего не остается, кроме как кинуться обратно к дубовому столу.

Уверена, вскоре и он превратится в груду пепла.

– Знаете, что самое смешное? – я ядовито улыбаюсь, наблюдая за ужасом, светящимся в глазах у мужчины. Он резко переводит на меня взгляд, и прилизанные когда-то светлые волосы растрепаются в стороны. Огонь пылает, поднимается дым, и мне становится трудно дышать, но я не сдвигаюсь с места. Я буду смотреть на то, как он умирает. – Врать чертовски интересно.

– Нет! Ты не уйдешь! – его руки нащупывают в столе что-то тяжелое. Уже через секунду в воздухе оказывается длинный, серебристый кольт и его дуло направлено мне в голову. – Не уйдешь! Я не позволю какой-то девчонке…

– Вы горите.

– Что?

– Ваша нога…

Болконский громко выругивается и начинает тушить низ штанин огромными ладонями.

– Черт! – кричит он, похлопывая пальцами по шерстяной ткани. – Дьявол!

Все это время я не свожу с него глаз. Огонь приближается, пытается укутать в себя, как в одеяло, но я не обращаю внимания. Пот проступает на лице. Руки неприятно покалывает и жжет. Однако я твердо держу спину и наблюдаю мутными глазами за тем, как в агонии мечется мой злейший враг. Мне это нравится.

– Ты! – восклицает он, потушив штанину. Его рука вновь взметает вверх. – Ты умрешь.

– Вы опоздали.

– Никогда не поздно лишить кого-то жизни.

Возможно, он прав. Я вдруг отчетливо понимаю, что Болконский выстрелит. Он сделает это, ведь он – не Дима. Дыхание перехватывает. О, нет! Интуитивно я отскакиваю назад, но не успеваю. Звучит выстрел, и мои глаза закрываются.

ЭПИЛОГ

Я вырываюсь из машины и перебегаю через дорогу. Вокруг хаос. Пожарные пытаются совладать с огнем, поглотившим стеклянный особняк Болконских, но их попытки тщетны. Бунгало Димы горит, словно новогодняя елка.

Хватаю за руку одного из докторов.

– Что здесь происходит?

– В доме еще остались люди.

– Что? – женщина убегает, а я вдруг замечаю вдалеке отца. Он сидит на парапете и держится руками за лицо. Мне неожиданно становится жутко страшно. Я срываюсь с места, бегу к нему и восклицаю, - пап! Папа!

Он не отвечает. Даже не поднимает на меня глаз. Черт, что же тут творится? Рассерженно оглядываюсь и смахиваю со лба капли пота. Жара стоит неимоверная, будто особняк Валентина – лагерный костер, который весь город решил посетить.