– Lisе, опять ты о политике! Давай о любви…

– О любви! О любви! – заплакала Елизавета. – Как с тобой о любви говорить, когда… ты спишь со мной так редко. Как не соблазняться другими мужчинами! Я понимаю, у тебя возраст, потом государственные дела, но – я то в самом соку! Как мне-то быть? Ведь хоть царица я, а баба, баба! Спать со мной чаще надо, спать! Тогда и измен не будет…

* * *

Тем же временем в особняке на Морской в более скромной спальне, но тем не менее, со стенами обитыми красной штофной тканью, в дубовой кровати с набалдашниками в виде трубящих ангелов, лежали князь Сергей Павлович Трубецкой и его жена Катишь.

– Если ты сразу узнал, что это великий князь Николай то почему ты дал ему возможность уйти? скажи ты единое слово, и заговорщики разорвали бы его на куски. А теперь он знает все наши планы, может в любой момент приказать провести аресты, а там расстрел, виселица, Сибирь…

– а ты полагаешь, Николай ничего не знал? Как же он тогда попал на наше собрание? Кто его привёл? И Александр и Аракчеев прекрасно осведомлены. Первая записка Бенкендорфа о тайном обществе поступила к императору четверть года назад…

– Почему же они не предпринимают никаких мер?

– Император Александр рефлексирует. Ему не до нас. Он считает, что мы… его дети. Если организовал убийство отца своего – Павла, то мы вроде бы, то мы имеем подлинное моральное право рассчитаться с ним.

– А Николай?

– Бездеятельность Николая пока составляет загадку… Николай очень любит власть. Ждёт не дождётся смерти Александра, чтобы самому взойти на престол. А так как брат его никак не умирает, Николай, я думаю, присматривается к нам, не могли бы мы помочь ему в осуществлении его честолюбивых намерений. Впрочем, надёжнее вызвать Николая, под каким-нибудь предлогом, воспользовавшись, скажем, этой актрисой Истоминой, на которую он положил глаз, подальше от столицы и свести счёты.- задумчиво продолжил Трубецкой.

За окном светало. Трубецкой встал , принялся одевать рясу, приклеивать бороду, усы. Катишь, сидя в постели, расчесывала волосы. Она встала, подошла к Трубецкому, обняла его сзади:

– Пора?

– Пора, Катишь…

– Серёжа, ты по-прежнему хочешь убить царя?

Трубецкой усмехнулся:

– Я много-много раз имел возможность убить царя, но…не убил.

– Тоже… рефлексируешь?

– Чтобы убить царя Александра, много ума не надобно… Я хочу, чтобы он сам с престола сошёл, без крови. Тут такая игра, до смерти захватывает.

– Провалиться не боишься?

Трубецкой поцеловал жену:

– Яд – в коронке, - указал на зуб, затем приложил ладонь к груди. – А в сердце – одна ты, Катишь.

Нервы Катишь сдали.

– Серёжа… ведь если что, не дай Бог, случится с тобой, я не вынесу! Так и знай, погубишь меня…

– Ты знаешь, Катишь, я иногда подумываю, вот как царь Александр хочет, бросить всё. Пойти да и заложить всех…

– Что ты, Серёжа?!

– Да-да! Заложить всех товарищей по заговору царю или Николаю. Дело-то наше пропащее, мало нас… Или ты заложишь или тебя. Во всяком деле без предательства никак нельзя. Кто вперёд!

* * *

В той же огромной царской постели под розовым кружевным одеялом, в которой ночь назад лежали Александр и Елизавета Алексеевна, теперь помещались та же Lise и митрополит Фотий. На настенном канделябре повисла небрежно брошенная ряса.

– Ну, митрополит, не подозревала, что в ложе Русской Православной церкви таятся столь мощные мужские силы…- говорила, сладко томясь, императрица.

– Русская Православная церковь под покровом матери нашей пресвятой Богородицы стоит и век стоять будет, аки Москва – Третий Рим…

– А ещё бесстыдно скопцом себя называл. Если ты скопец, то как же?

– Силой воли, государыня, единой слой воли.

– « Женщине не позволяй приближаться к тебе и не потерпи, чтобы она вошла в твою келью, потому что за ней идёт буря помыслов»,- игриво погрозила императрица.

– Риторика, государыня… Никто не может быть воздержанным, если не даст ему Бог… Значит, я лучше императора?

– О!... Он вообще не мужчина.

– Так уж?

– Я отвечаю.

– Так тогда нам нужно чаще молиться вместе, а потом я буду принимать покаяние.

– А если одновременно: и грешить и каяться?

– Всё возможно, императрица моя…

– Император мой! Любовь сатанинская…

Тише, тише… Не надо так за бороду тянуть.

– Почему? Она что, у вас приклеенная?

– Борода настоящая, но мне не нравится, когда за неё тянут.

– А за что, вам нравится, когда вас тянут?