Львова король поехал по имениям знатных панов, от которых много зависело. Еще до

приезда во Львов он был у Любомирского в Виснице, после осмотра войск он посетил

Вишневецкого в Белом Камне, Конецпольского (сына покойного гетмана) в Бродах,

Замойского в Ярославле. Везде проезд его сопровождался празднествами,

пиршествами, потешными огнями; короля и всех бывших с ним щедро дарили.

Оссолпнский опять сошелся с королем, и Владислав в угоду ему назначил польным

гетманом отца его зятя, Мартина Калиновского. Этим однако он не расположил к себе

черниговского воеводы, недавно наговорившего ему неприятностей по поводу

предполагаемой войны. Потоцкий, вслед за гетманскою булавою, получил предписание

идти с войском к Каменцу:. то был уже приступ к войне; во Львове новый коронный

гетман казался более, чем прежде, разделявшим королевские желания, но он получил,

вслед затем от сенаторов письма, в которых запрещали ему слушаться короля и

убеждали дождаться сейма; и коронный гетман приостановился.

Королю ничего не оставалось, как ехать в Варшаву и предать свой воинственный

замысел воле сейма. Он вернулся в сентябре.

Стали собираться сеймики, всегда предшествовавшие открытию сейма. Повсюду

шляхта оказалась нерасположенною в войне; так настроили ее наны; везде шумели,

кричали против короля. Шляхта не только не хотела войныипо отвращению к ней, она

проникала тайные побуждения к войне. Король,—кри-

9

II. КОСТОМАРОВ, КНИГА IY.

130

чали на сеймиках,—-затевает войну, чтоб составить войско, взять его под свое

начальство и укоротить шляхетские вольности. Хотят обратить хлопов в шляхту, а

шляхту в хлопов! Возникли чудовищные выдумки, болтали, что король хочет устроить

резню в роде варфоломеевской ночи или сицилийских вечерень, что у него собрано

десять тысяч войска, что он намерен окружить им собранных на сейм послов и

заставить силою подчиниться его воле. Буйство новонабраниого войска раздражало

обывателей до того, что в Великой Польше хотели составить ополчение для изгнания

названных гостей. Нигде так не кричали против короля, как в этом крае. На тамошних

сеймиках составлены были инструкции, в которых требовали ограничить еще более

власть короля, н по поводу этого устроить на сейме совещание послов с сенаторами, не

в присутствии короля, следовательно, против него. Шляхта кричала уже не только

против короля, но и против сенаторов. Оссолинский подвергался злейшим обвинениям

и ругательствам: его обзывали прямо изменником отечества. Распущены были

брошюры, одна другой злее; везде выбирали на предстоящий сейм в послы

враждебных королевской власти, горячих защитников шляхетского самоволия.

Сейм открылся 29 ноября. Оссолинский в длинной пропозиции представил сейму

королевские желания, изложил прежния отношения Речи-Посполнтой к Турции и

доказывал, что война неизбежна. Даже противники Оссолинского сознавали, что

пропозиция написана была красноречиво и убедительно, но она, тем не менее, не имела

успеха. Между сенаторами первый восстал против Оссолинского коронный подканцлер

хелминский епископ Лещинский. Он начал с того, что воздал хвалу королю за его

намерения, припоминал оскорбления, какие переносила Польша от мусульман,

выводил из этого, что война необходима, но война не наступательная, а

оборонительная. Мало-по-малу оратор перешел в другой тон, который был до того

неприязнен Владиславу, что некоторые замечали неуместность его выходок.

«Лещинский,—говорили они,— один из министров; он по своей обязанности должен

частным образом напоминать королю его долг и предостерегать, а публично следует

ему защищать короля». За ним говорил гданский каштелян Кобержицкий, доказывал,

что приповедные листы для вербунки войск, данные за приватною печатью короля,

огорчают Речь-Посполитую; он взывал, что нужно установить меры, дабы на будущее

время невозможно было делать этого. Резче всех говорил против турецкой войны

перемышльский каштелян Тарло. «Предки наши,—выражался он,—всегда избегали