Крымом, не допускать Козаков ходить на море, удалить от королевской особы

чужеземцев, поручать посольские дела одним только обывателям польским, уменьшить

гвардию до 1200 человек, не установлять без воли сейма никаких коммиссий о

пограничных делах, и не входить в союзы с иностранными державами без воли Речи-

Посполитой.

С этими пунктами все пошли к королю. Тут брестокуявский воевода Щавинский

произнес такую обличительную речь в глаза королю: «Выло время, когда везде только и

слышны были восклицания: виват король Владислав! Теперь радость наша изменилась

в печаль и горесть. Мы всюду, слышим жалобы, проклятия и вздохи убогих людей.

Этому причиною иностранцы, окружающие ваше величество: они-то дают вам дурные

советы, поживляясь чужим достоянием. Чтб около вас делается, о том знают прежде в

Гамбурге, Любеке, Гданске, чем в Варшаве. Корень же зла — венецианский посол,

который, окончив свою миссию, живет здесь за тем, что старается свалить тягость

войны с венецианских плеч на польские. Не дурно припомнить ему изречение одного

венецианского сенатора, сказанное чехам, когда последние просили у Венеции помощи

против императора: мы не хотим зажигать собственного дома, чтобы пожарным дымом

устрашить императора. Покорно просим ваше величество удалить от себя иноземцев.

Покорно просим, чтобы мы не испытывали бесчинства иноземных солдат, которые в

насмешку хвастают, что скоро укротят нас, шляхту, и посредством удивительной

алймии превратят хлопа в шляхтича, а шляхтича в хлопа».

Король должен был выслушать и такое нравоучение и признал беспрекословно все

постановления сейма ’).

') Pam. Albr. Radz., II, 198—245. Relat. Тиер. Zbior pam. о dawnej Polsce., Y, 1-34.

135

Таким образом, по замечанию Тьеполо, власть у польского короля была не только

ограничена, но совсем отнята. А между тем у короля было средство избавиться от

настойчивых выходок сейма: стоило прибегнуть к той мере, к какой прибегали

польские паны: подкупить послов и сорвать сейм. У Владислава не хватало духа; он

боялся междоусобия, он не решался вступить в борьбу с нациею, он думал уступками

поддержать любовь к себе поляков; у него вдали было желание, чтобы по смерти его

поляки избрали королем его сына, но главное, у него не было денежных средств, а

союзники были чересчур скупы. По замечанию Тьеполо, стоило только Венеции

пожертвовать 50.000 талеров, чтобы подкупить министров, сенаторов и секретарей, и

пошло бы все по желанию короля.

«Но король,—говорит Радзивилл,—не выбил себе из головы турецкой войны. Он не

распустил своего войска и положил надежду на Козаковъ». Историк Грондский говорит,

что после этого сейма Оссолинский, вместе с Любовицким (который впоследствии

передал эти известия Грондскому), поехали, под предлогом осмотра крепостей, на

Украину и, призвавши к себе Хмельницкого, поручили ему от короля сделать с

козаками нападение на Турцию, вручили ему для этой цели деньги и назначили

козацким предводителем. На него одного мог король положиться, потому что прочие

козацкие начальники, видя, что паны противятся замыслам короля, не стали делать

военных приготовлений и старались угодить шляхетству. «Приношу бесконечную

благодарность его величеству за доверие,—отвечал Хмельницкий,—но не скрою, что

дело это трудное; козаки, стесненные своим начальством, не готовы к такому

предприятию. Потребно время, чтобы склонить их; все, чтб возможно, будет сделано,

чтобы угодить его величеству» 1).

У кого была королевская привилегия, данная козакам, подлинно неизвестно. Одни,

и в том числе народная дума, говорят, что у Барабаша; Самовидец говорит, что у

Ильяша. Пам кажется вероятнее последнее, потому что Ильяш, известный под

прозвищем Караимовича, а у Альбрехта Радзивилла называемый Вадовским, был выше

Барабаша и издавна заслужил доверие поляков. Как бы то ни было, этот старшой,

увидя, чем кончилась попытка короля, рассчел, что паны сильнее короля и угождать