остановить дальнейшие смуты и кровопролития, будете внушать хлопам повиновение

и немедленно приступите к переговорам с нами, коммиссарами его королевского

величества и РечиПосполитой».

Хмельницкий отвечал:

«Благодарю его королевское величество за милость, оказанную чрезъ

См, грамату в Пам, киевск. коми., I, 361—366.

261

ваших милостей: благодарю за вручение команды над войском и за прощение моих

проступков, за все нижайше благодарю! Но что касается коммиссии, то трудно теперь

начать переговоры: войско не собрано, полковники и старшины далеко, а без них я не

могу и не смею ничего делать».

За обедом разговор стал живее.

«Идет дело о здоровьи моем,—сказал Хмельницкий, — потому что я не получил

удовлетворения от Чаплинского и Вишневецкого; надобно непременно, чтоб один был

мне выдан, а другой наказан: от ннх вся причина кровопролития и смут. Виноват и пан

краковский -— Потоцкий, зачем меня гнал, когда я унес душу в днепровские ущелья;

но он получил свое. Виноват и пан хорунжий Конецпольский за то, что у меня похитил

отчину, Украину лащовщикам раздавал; а они обращали в хлопов заслуженых у Речи-

Посполитой молодцов, грабили их, вырывали им бороды, запрягали в плуги; но он не

так виноват, как первые два. Изо всего этого ничего не выйдет, если одного не накажут,

а другого мне сюда не пришлют: иначе, або мини з войском запорожским пропасты, або

земли ляцкий, всим сенаторам, дукам, королькам и шляхти згинуты. Мало ли этого, что

кровь христианская льется! Литовское войско истребило Мозырь и Туров; Януш

Радзивилл сажает русских на кол. Я послал туда несколько полков, а Радзивиллу

написал: если он одному из христиан такое сделает, то я то же сделаю четырем стам

пленникам польским, которых у меня много, и заплачу за свое».

Ксендз кармелит Лентовский, приехавший с коммиссарамн, заметил:

«Ваша вельможность! быть может, вести эти из Литвы не совсем верны».

Тогда Вешняк, Чигиринский полковник, крикнул на него.

«Мовчи, попе! твое то дило нам то задаваты? Ходымо, попе, па двнр: научу я там

тебе як запорожських полковникив шановаты!»

Он вышел из комнаты, проворчавши: «и ваши ксендзы и наши попы уси ростаки-

сины». Очевидец шляхтич уверяет, что Вешняк ударил бы ксендза булавою, еслиб

близко сидел.

Таково было первое свидание.

Хмельницкий горячился более и более, и напрасно витиеватый Кисель хотел

смягчить его вежливостями и комплиментами: полковники, по замечанию очевидцев,

шипели, как будто гадины какие-нибудь в болоте. Выслушав множество

оскорбительных выраясений, коммиссары разъехались. Воевода просил Хмельницкого

на следующий день к себе обедать.

На другой день, 11-го февраля, было второе воскресенье великого поста. Народ

пьянствовал, й коммиссары от нечего делать пошли глядеть по городу. Они пошли в

церковь, где хотели поговорить с московским послом, но козаки допустили их только

обменяться с ним комплиментами. Они зашли в бывший костел иезуитского

коллегиума; все было разорено, перебито, алтари опрокинуты, гробы открыты; по

надписи одного из гробов, где не было тела, паны узнали, что там покоится прах

основателя коллегиума Луки Жолкевского. «О, кавалер, достойный вечной памяти! —

восклицали они: — и над тобою такое поругание, когда ты был староста

переяславский, воевода брацлавский!»

262

Долго ждал к себе Хмельницкого Кисель. Козацкий предводитель приехал уже

вечером, немного пьяный, в сопровождении нескольких полковников, так же как и он,

не в трезвом виде. Начались разные колкости, козаки твердили о своих оскорблениях,

какие прежде терпели от дворян, вспоминали, как паны их заставляли исправлять

хлопские работы, как казнили мучительною смертью. Хмельницкий доказывал свою

невинность и грозил отнять у поляков всю Русь. Воевода отвечал на придирки

вежливостями. После того Хмельницкий обратился к ясене Киселя и весело закричал:

«Отрекитесь-ка вы, добрые православные паны, от ляхов и останьтесь с нами