козаками. Згине ляцька земля, згине, а Русь буде в тым року паиоваты!»

Хмельницкий, вдоволь натешившись над панами, уехал ночью на новую пирушку с

вольными товарищами.

На другой день, поутру, воевода отправил к гетману своего племянника и князя

Четвертинского испросить дозволения начать переговоры. Они застали гетмана за

беседою с полковниками и старшинами. На столе стояла горелка. Козаки отправляли

Ракочиева посла.

«Завтра буде справа и росправа,—закричал Хмельницкий,—завтра: бо я теперь

пьяный, венгерьского посла одправую, та коротко мовлю; з теи коммиссии пичего не

буде; война мусить у тых трех або четырех недылях початися: выверну вас усих, ляхив,

до гори ногами и потопчу так, що будете пид моими ногами, а напослидок вас цареви

турецькому в неволю отдам. Король королем буде, щоб король стинав шляхту и дуки и

князи, абы вильный був соби. Согришить князь — урюк ему шию; согришить козакъ—

и ему теж учинити; ото буде правда! Я хоть соби лихий малий чоловик, але мини так

Бог дав, до я теперь единовладный самодержец руський. Король не хоче королем

вильным буты, як ся ему видит. Скажить се пану воеводн и коммиссарам. Страхаете

мене шведами—и ти мои будут, а хочь бы и не так, хочь бы и их було пьять-сот тысяч

— не подужають воны руськои запорожьскои и татарьскои мочи. З тым и йдите: завтра

справа й росправа».

Дворяне не нашлись отвечать на такую козацкую речь и вышли прочь.

Обхождение Хмельницкого приводило коммиссаров в отчаяние. Они не надеялись

более на заключение мира и думали только выхлопотать возвращение пленников,

которых Хмельницкий приказал-было привести с тем, чтоб выдать коммиссарам.

23-го февраля воевода снова отправился к Хмельницкому с коммиссарами.

Последний раз пытался Кисель смягчить его своим красноречием, и со слезами, по

замечанию очевидца, упрашивал его пожалеть, если не панов, то свое отечество.

«Винсу,—говорил он, •— что ваша вельможность готовитесь отдать в руки поганых

Польскую и Литовскую Землю и всю Русь, православную веру и святые церкви наши.

Если вам нанесена обида, если винен Чаплинский— награда готова. Если войско

запорожское недовольно малочисленностью или землями—король обещает его

вознаградить.-^ Отступитесь от мятежной черни; пусть хлопы возделывают поля, а

козаки воюют; пусть войска козацкого будет пятнадцать, двадцать тысяч, сколько вам

угодно; если-ж козаки.

263

непременно хотят воевать, пусть лучше идут па поганых, а не на христиан; король

будет вам благодарен, если вы пойдете за границу».

Хмельницкий отвечал:

«Шкода говориты! Вув час трахтоваты зо мною, коли мене Потоцьки танялы за

Днипром, и на Днипри був час, и писля жовтоводськои, и писля корсунськои играшки,

и писля Пилявец, и пид Константиновым, и на остаток пид Замостьем, и коли я з

Замостья ишов шисть недиль до Киева,— а тепер уже часу не маешь: теперь уже я

доказав те, об чим и не мысливъ—докажу ще и те, що умыслив. Выбью з ляцькои

неволи народ русыгий весь. Спершу я воював за свою шкоду та кривду, тепер

воеватыму за виру православную нашу. Допоможе мини уся чернь по Люблин и по

Краков, а я од пей не отступлю, бо то перва порука наша, бысте хлопив не знесли та и

козакив не вдарилы. Двисти, триста тысяч своих матыму; орда уся стоить на Иогаби,

ногайци на Саврани, близько мене Тугай-бей, брат мий, душа моя, единий сокил на

свити, готов все учиииты що я схочу; вичня наша козацька приязнь, которой свит не

розирве. За грянищо войною не пиду; на турки и татарп шабли не пидниму: буде з мене

и Украины, Подоли,' Волыни; досить достатку в княжестви нашем по Холм, по Львов и

Галич. А ставши над Вислою, повидаю дальнишим ляхам: сидить ляхи! мовчить, ляхи!

Дукив, князив туди зажену, а будут за Вислою кричати, я их певне и там знайду; не

позостапеться ни одного князя, ни шляхтюка на Украини, а хочет ли который з нами

хлиба исти, нехай же виську запорожському послушний буде, а на короля не брьнса».

Говоря эти слова, гетман вскакивал с места, топал ногами, рвал на себе волосы. I