В пятницу, 10-го августа (20-го и. ст.), утром Хмельницкий, в сопровождении сотни

знатнейших Козаков, прибыл в польский лагерь вместе с своим сыном Тимофеем. Его

подвели к шатру; по некоторым известиям, паны уверяли короля, что он явится с

трусливым и униженным видом, сложа на грудь руки, переводя дыхание. Паны

обманулись 3).

Хмельницкий вошел бодро, с уважением к особе государя, но и с чувством

собственного достоинства. Преклонив одно колено, он сказал:

«Много уже лет, напяснейший и могущественнейший государь, всемилостивейший

отец подданных своих, много уже лет свирепая и коварная ненависть почти всех

польских панов обращена была на нас, верных слуг твоих. Всеми возможными

средствами они топтали привилегии наших старшин, считали Козаков запорожских не

войском величества твоего, а своими рабами. Священники наши были для них хуже

мухаммедан; захватив в государстве власть, при блаженной памяти короле Владиславе

Г, они не давали нам вознести свободный голос на сейме; насилия, убийства,

крайния, оскорбления всякого рода мы претерпевали от них безнаказанно. Прости

смелости моей речи, государь милостивый: мы не обманывали благосклонного твоего

слуха представлением причин, вынудивших нас защищать жизнь свою. Терпение

*) Собр. госуд. гр. и дог., III, № 143, стр. 450—454. — Рук. И. П. Б. № 90 разнояз. F.

X» 5.

2)

Staroz. polskie, I, 265.

3)

Histor. ab. exc. Wlad. IV, 50.

321

наше потерялось: мы принуждены были заключить союз с чужеземцами и

употребить их помощь против шляхетства. Как . осуждать нас за это, когда мы

защищали жизнь свою и имущества, чтб свойственно всякому животному? Скот, если

его мучат, бодается! У меня в мысли никогда не было поднимать оружия против вашего

величества, государя нашего милосердого и неповинного в страданиях наших. Мы

восстали против тех только, которые презирали Козаков, как пресмыкающихся,

угнетали нас, как самых последних рабовъ» :).

Хмельницкий произносил эту речь с жаром.

Король, сохраняя важность своей особы, молчал 2), только ласково протянул руку;

Хмельницкий поцеловал ее с почтением. Тогда литовский подканцлер Сапега отвечал

ему от лица короля:

«Что было и кто в том виноватъ—того невозможно разобрать, даже н вспоминать об

этом более не будем. Его величество, наияснейший король не хочет раздражать никого;

его монаршая милость, как врачевство, все исцеляет; подобно солнцу, освещающему и

добрых и злых, добрый монарх благодетельствует своим подданным, и кротким и

строптивым, и прощает виновного, если он загладит свой поступок верностью и

трудами на пользу отечества» 3).

Вышедши, Хмельницкий повидался с канцлером и), но в чем состояла их беседа—

неизвестно. По другим известиям, также современным, передаваемым лицами, близко

стоявшими к событиям, Хмельницкий иначе держал себя перед королем. Он упал к

ногам государя, заливаясь слезами; произносил долгия речи, но в кратких словах

выразил свое смирение: «не так думал я приветствовать ваше величество!—сказал он:

—но что сталось, то сталось; прости, милостивый король». Король отвечал ему:

«довольно тебе быть нашим неприятелем. Мы допускаем тебя к нашей милости и

отпускаем все вины тебе и всему войску запорожскому. Вознаградите за все нам и

Речи-Посполитой верною службою своею. Уведи свое войско прочь немедленно!»

Хмельницкий сказал: «Горазд, милостивый королю!» Король'вышел, а сенаторы

потребовали, чтоб Хмельницкий присягнул на верность королю и Речи-Носполитой.

Хмельницкий соглашался, но с тем, чтоб и король с своей стороны утвердил договор

присягою. Сенаторы убедили его отступиться от этого домогательства, так как

окончательное утверждение договора принадлежит не королю, а сейму, н если бы сейм

не утвердил договора, то этот договор не имел бы обязательной силы и для противной

стороны. Хмельницкий, сидя с сенаторами, присягнул в верности королю и Речи-