числе шестерых и в числе их Савулу. Поляки забрали весь табор, взяли двадцать

четыре пушки и множество ружей. Достались победителям серебряные литавры, трубы

и знамена, и в числе их те, что присланы были немецким императором, когда он

присылал подущать Козаков на турок. Паны могли взять своих подданных и наказывать

их как хотелось. Но козакам коронный гетман объявил пощаду с условием, чтобы

вперед не смели они собираться самовольно и вооружаться без воли коронного гетмана.

Жолкевский немедленно препроводил Наливайка с прочими предводителями в

Варшаву, в свидетельство свершившагося укрощения козацкого своевольства.

Присланных предводителями в Варшаву, кроме Наливайка, тотчас казнили смертью.

Что же касается до Наливайка, то паны слишком были озлоблены против этого врага

панского сословия, чтоб казнить его скоро. Наливайка засадили в тюрьму и там

истязали вычурным образом: подле него стояло двое литаврщиков, и когда ему

хотелось спать, они били в литавры и тем его мучили, не давая заснуть. Подобными

пытками мучили его до времени собрания сейма, и тогда казнили. О казни его

рассказывают разно. Историк Иоахим Бельский говорит, что ему отрубили голову,

потом четвертовали тело и члены развесили на показ и поругание. Другой

современник, Янчинский, рассказывает, что его посадили верхом на раскаленного

железного коня

и увенчали раскаленным железным обручем. Третье, самое распространенное

предание, перешедшее в малороссийские летописи, уверяет, будто его бросили в

нарочно сделанную из меди фигуру вола; эту фигуру поджигали медленным огнем, и

из неё был слышен крик Наливайка, а когда крик перестал быть слышим, потушили

огонь и отворили фигуру: тело Наливайка превратилось в пепел.

После этих восстаний поляки издали грозное постановление против Козаков. Все

низовцы за их своевольства признавались врагами отечества, и кварцяное украинское

войско, защищая от их своевольств шляхетские дома и имения, могло истреблять их без

суда и следствия. У Козаков отнимались все их прежния права, грунты (угодья) и

данный им от Витория Трехтемиров. Эти постановления и исполнения по ним не

только не прекратили козацких своевольств, но еще более раздражали Козаков и

побуждали к своевольствам в большом размере. Напрасно поверялось панам и их

дозорцам ловить и заковывать бродяг (гультаев), бегавших из королевских и дедичных

имений, и возвращать их в места прежнего жительства, где их могли тотчас же казнить

жестокою смертью. Пока Запорожье со всеми днепровскими островами и

приднепровскими трущобами не было во власти пановъ—нельзя было задушить

козачества. Бежавший от панов народ находил себе первое пристанище на Низу в

козачестве. Сами паны, считая себя вообще в праве делать то, чтб им хочется, и худо

понимая, что они делают, продолжали помогать разрастанию козачества и лишали

действия правительственные распоряжения о прекращении своевольств в Украине.

Хлопы, бежавшие от какогонибудь пана, иногда побывавши прежде на Низу, а иногда

даже и не побывавши там в качестве вольных людей, гультаев, приставали к другому

пану, особенно такому, который заводил слободы и выставлял на дороге шесты с

количеством вбитых в него колков, означавших количество льготных лет,

предоставляемых новопоселянам. У такого пана в слободу принимался не только

беглый хлоп, но иногда даже разбойник, спасающийся от виселицы. Украинские паны,

как вообще польские паны, жили между собою пе в согласии. Ссоры, наезды друг на

друга были делом обычным. Поэтому сами паны ради своевольства охотно принимали

к себе Козаков, людей вольных и своевольных, и с нх помощью бесчинствовали против

своей братии. Такие козаки, однако, при первом неудовольствии готовы были поступать

с своим паном так же, как, по наущению его, поступали с его соседом. И шляхтичи,

жившие в Украине у панов слугами, также пропитывались козацким духом, дружились

с козаками и вместе с ними грабили имения своих панов. Вся Польша жила