Ходкевич, не успел принять мер к обороне. Наливайко взял город и наложил на мещан

пять тысяч коп литовских в свою пользу, забрал в слуцком замке восемьдесят гаковниц

и семьдесят ружей и повернул к Могилеву. 30 ноября 1595 года козаки взяли его

приступом. Но тут литовский гетман Криштоф Радзивилл, узнавши о восстании,

оповестил по литовским поветам, чтобы шляхетство собиралось укрощать мятежников.

Сам Радзивилл пошел к Могилеву с некоторыми панами, у которых были ополчения,

собранные из их волостей. Шляхта осадила Наливайка в Могилеве. Произошел пожар.

По словам самого Наливайка в его письме в королю, шляхта зажгла Могилев, чтобы в

нем погубить Козаков, а по известию историка Бельскаго’, его зажгли сами

могилевские мещане, чтоб не допустить Наливайка защищаться в стенах города и

заставить его скорее убраться. Наливайко уклонился от столкновения с литовским

гетманом,

з*

36

остановился в Речице и оттуда послал письмо к королю, просил отвести козакам

землю пустую для поселения между Бугом и Днестром на пространстве ниже Брадлава

на двадцать миль, с тем, чтобы козаки обязывались помотать Речи-Посполитой в

войнах, добывать языки и содержать караулы на своем иждивении. Но это, кажется,

делалось только для вида. Наливайко, не дожидаясь ответа на свой проект, продолжал

восстание, взял Пинск, забрал ризницу и документы пинского владыки, бывшего также

в числе составителей унии, ограбил имения Яроша Терлецкого, брата луцкого владыки,

мстя на брате последнему за унию и стал у Острополя. Между тем его сообщник,

Лобода, собирал козацкое ополчение на Волыни, готовясь действовать разом с

Наливайком. Но тут король для укрощения мятежа вызвал кварцяное войско,

находившееся в Молдавии, и оно, под начальством польного гетмана Жолкевского,

поспешило к Кременцу на Волынь. Козаки, не дожидаясь его, двинулись на восток.

Лобода стал разгонять шляхту в киевском воеводстве, и сам остановился в местечке

Ногребыще, а Наливайко, уклоняясь от столкновения с польским гетманом, двинулся к

Брацлаву, а потом повернул через реку Собь в дикую уманскую степь, тогда еще вовсе

незаселенную южную часть нынешней Киевской губернии. рассчитывая на горячность,

с какою преследовал его Жолкевский, Наливайко надеялся, что польский гетман туда за

ним погонится и тогда успех был бы на стороне Козаков. Польскому войску было бы

страшно войти в безлюдную пустыню, без продовольствия, зимою, изнуряясь

переходами из яра в яр, из дебри в дебрь, и притом не зная степных примет; козакам же

степь была ведома и они приучены были сносить такия лишения, какие невозможны

были для всякого иного войска. Тут бы Наливайко нб стал бегать от польского войска, а

сам принудил бы его вступить в битву, чтоб положить в снегах, на добычу зверям. Но

Жолкевский был не из таких, чтоб можно было его провести. Он не решился следовать

за козаками в снежную пустыню, а разместил свое войско в селениях, лежащих по

рубежу степи. Войско это так своевольствовало, что князь Острожский в письме своем

выражался, что бедные поселяне терпели от яголнеров больше, чем терпели бы от

Козаков. Сам Жолкевский стоял в Пикове. Козаки стояли за Синими-Водами в пустыне;

лошадей кормили прутьями и прошлогодней травой из-под таявшего снега, а сами

продовольствовались конским мясом. В таком стесненном положении Наливайко

послал в Брацлав к брацлавскому старосте Струсю просьбу помирить козачество с

коронным гетманом и правительством. Жолкевский не считал за Наливайком значения

старшины козацкого, нризнавая его только атаманом случайно набранной своевольной

ватаги, а обратился к Лободе, как признаваемому законно старшим над всем

козачеством. Но Лобода отправил польского гонца без ответа, а сам с своим войском из

Ногребыщ двинулся на восток к Киеву. Наливайко, завязавший сношение с Струсем

только для того, чтобы скрыть от поляков свои дальнейшие движения, прошел через