Царь Петер – Берлин – совиное лицо казака – шеф «Новой линии» со своим моноклем – Масленок... И я здесь, в темноте Брестского Бункера подлодок... Как тесен этот мир! И что за жизнь! Не веду ли я жизнь за совершенно другого человека, вместо того, чтобы проживать мою собственную? Одетый в эту форму?

Ах, говорю себе, серый камуфляж, который я еще ношу, вовсе не является сейчас, Бог то-му свидетель, истиной моей формой. Крайне редко бывает, чтобы меня, стоит лишь снять пи-лотку, узнали как офицера и вытянулись по стойке смирно... Вот, например, приближается группа из пяти, громко разговаривающих парней, которые относятся, очевидно, к экипажу U-730. Они усаживаются неподалеку от меня на поленницы деревянных ящиков и продолжают разговор.

Я сразу превращаюсь в слух.

– Ты должен еще раз все тщательно обдумать, – начинает один громко и отчетливо. – Вот, на-пример, некто знает дюжину языков, а затем он умирает, и дюжина языков умирает тоже – про-сто исчезает! Ты должен еще раз все тщательно обдумать!

– Ну, ты просто свихнулся – и основательно, парень! – говорит другой, который очевидно не уловил смысла высокопарной речи. И затем добавляет:

– Ты говоришь как Фридрих Ницше!

Я сижу и могу лишь удивляться: Если эти парни действительно относятся к экипажу, то я окажусь на корабле в море философов.

Некоторое время царит молчание. И когда снова начинается разговор, не могу понять его начало, так как снаружи сюда долетают резкие сигналы паровых гудков. Затем, однако, слышу:

– ****ься с презервативом – это полное дерьмо! Это тоже самое, что просто дрочить.

– Ну, ты и мозгоеб, что лепишь такую лажу, – восклицает другой. – Ты и твой поношенный дож-девой червяк между ног, вы оба мудаки.

И начинается перепалка:

– Нужно знать, что делаешь: В таком логове Горгоны я бы без гондона и близко ко всем этим бабам не подошел бы. Они до смерти могут напугать своей вонью.

Юноши, юноши! Шепчу тихо, и думаю: Тут у нас на борту не только философы, но и пар-ни прошедшие огонь и воду.

Мысли смешались: мои величественные чувства и затем эти бредни! Но проклятое любо-пытство принуждает слушать дальше.

– Ты можешь сжечь свой *** напрочь, я же свой по-любому буду одевать в резинку.

– Вот как раз к слову о гондонах, – вмешивается другой голос: – Был я как-то у одной ****и, а у нее была такая совсем маленькая цилиндрическая печка-буржуйка...

Здесь голос смолкает: Рассказчик, очевидно, умеет держать драматургические паузы. Могу хорошо представить себе, как этот рассказчик сейчас обдумывает свои слова, для привлечения внимания собравшихся.

– Была ведь зима, – говорит он, наконец.

– Aгa-а! – кто-то вскрикивает удивленно. – Ты в этом смысле!

Снова пауза. Но затем рассказ полился как вода:

– Я думал, что меня зрение подводит – после траха она берет тряпку, открывает печную дверцу, и бросает в печь наполненный гондон, прямо на горящие угли. Раздалось шипение и поднялась такая вонь!

– Тоже способ! – говорит другой. – Как в крематории...

Другие, очевидно, могут только молча удивляться. А я? А я не могу этого понять: такая вольница в нашем положении!

Раньше никогда не было, чтобы столько членов экипажа праздно шатались по Бункеру у своей лодки безо всякого дела. Но Старик приказал, чтобы люди оставались на борту и только несколько из них могли бы выезжать автобусом во флотилию. Подсластил горькую пилюлю! При обычном раскладе экипаж разместился бы во флотилии, на аккуратных кроватях и с ряда-ми душевых кабин в душевой. На лодке осталась бы только охрана.

А действительно нормальным было бы еще и другое – а именно: краткосрочный отпуск и тщательный ремонт лодки в доке.

Теперь один из группы сидящих, тяжело сопя, зычно отхаркивается и делает смачный плевок в воду.

– У меня тоже есть что рассказать! – начинает кто-то после паузы.

– Ну, валяй, трави!

– В Париже, там у них, есть затемнение. И вот выходит там одна куколка из кино, а метро уже не работает. Тут катит на велике какой-то здоровый негр. Ну, к себе домой. Куколка начинает проситься подвезти, негр и говорит: «Ну, давай, садись уже, возьму тебя на раму – прыгай!» И они поехали. Негр крутит педали, как бешеный, затем он еще хочет зайти с куколкой в пивную. И, типа, чтобы велик не уперли, берет его с собой – и тут у куколки, наверное, глаза на лоб вылезли...

Пауза.

– С чего это?

– Это был женский велосипед!

Крики и шум голосов:

– Хорошо, скажу я!

– В чем здесь шутка?

– Ах, ты засранец!

Голоса сливаются в один несмолкаемый шум.

Когда я снова приближаюсь, уже на территории флотилии, к кабинету Старика, слышу даже через три двери шум:

– Я требую предоставить мне четкие сведения ...! Я требую доклада о таких происшествиях ...! Если это не изменится, я сам подам рапорт!

Осторожно вхожу. Тут Старик замечает, насколько он взбешен. Он принужденно смеется и падает как подкошенный в свое кресло.