Амадео опешил.

– Господи... да не для того ли тебе надо доказать свое дворянство...

Энрико расхохотался.

– Чтобы ему вызов послать? Да ты рехнулся, Амадео! Если удастся доказать, что мой дед во Флоренции, как и многие дворяне, приписался к цеху виноделов, чтоб во власть пролезть да налоги не платить, и что он по отцу дворянин, этим я, конечно, дорогому дружку Северино здорово нос утру, но вызова я ему не пошлю никогда. Нельзя вызвать того, кому жизнью обязан.

Амадео почувствовал, что его сердце странно сжалось.

– Ну, а... сестра Раймондо, почему бы Северино к ней не посвататься? Она ему ровня.

– Делия? Да, ровня, и братец её был бы не против. Но она от него нос воротит, хоть на словах и вежлива. У них, монастырских аристократок, так принято: 'извольте, соблаговолите', я бы просто к чёртовой бабушке послал, а эта скажет: 'Многоуважаемый мессир, не будет ли вам благоугодно направить ваши стопы подальше от этого места, чтобы поприветствовать ближайшую родственницу первого из падших ангелов?'

– И она ему это говорила?
– удивился Амадео, почувствовав, что щеки его розовеют и уши начинают гореть.

Но Энрико не заметил его волнения.

– Ему? Нет, он никогда ей не досаждает. Он, кстати... Я недавно заметил... не знаю, как и сказать... показалось, наверное. Быть того не может. Он на прошлом турнире, в Пьяченце, против троих вышел - и смял. А тут, я пригляделся, бабу видит - и стоит чурбан чурбаном. Спесь господская, что ли, высокомерие барское? Чего он так?

Амадео слушал с каменным лицом. Он знал о застенчивости Северино, тот подлинно всегда маскировал её деланной надменностью, и всегда завидовал легкости отношений Энрико с женщинами, его свободе и раскованности. Но... Он 'не досаждает' чернокудрой Стреге, сказал Крочиато. А кому тогда 'досаждает'? Бьянке? Но об этом не спросил.

– Он просто застенчив, Энрико, - вяло растолковал Амадео дружку очевидное, думая о другом.

Тот не понял.

– Кто?

– Северино.

Челюсть Котяры отвалилась.

– Ты... шутишь? Он, что, девица?

Амадео махнул рукой и осторожно спросил.

– А тебе Делия... по душе?

– Мне?
– удивился Крочиато, и пожал плечами, - когда я их с Чечилией из монастыря забирал, мне её ведьмой отрекомендовали. Слишком-де много знает для своих семнадцати. Ну, глупостей от неё и вправду не услышишь, но это не повод на костер отправлять. Чем такой дурой быть, как моя сестрица...- Энрико снова пожал плечами.
– А так, на мой вкус, девица она видная.

Амадео почему-то облегченно вздохнул. Энрико не был влюблен в Делию.

– А что ты о твоих забавах с Чечилией скажешь?

Лицо Энрико перекосилось гримасой - не то шутовской, не то болезненной.

– А что тут скажешь? Я место свое помню - Чечилия дочь графа и сестра друга.

– Ты влюблён?

Энрико растянул губы в безрадостной улыбке.

– Нет. Северино сказал, что я неспособен на это. Значит, не влюблён.

– А почему неспособен?

– Потому что я гаер и комедиант, фигляр и скоморох, пустозвон и кривляка, человек неглубокий и поверхностный, бесчувственный и пустой.
– Энрико подмигнул Амадео, но без улыбки, - короче, полное дерьмо...

Амадео улыбнулся. Крочиато в его глазах был человеком приличным, он признавал в нём и честь, и великодушие, и благородство, и сейчас был подлинно заинтригован: зачем человеку внутренне благородному понадобилось заверять своё благородство рескриптом на пергаменте?

Энрико ушёл, трепещущими руками завернув в бархат драгоценные документы.

Через час должен был прийти Северино, а пока Амадео обдумывал разговор с Крочиато. Вообще-то Котяра мало изменился: все те же кривлянья и неунывающее веселье. При этом, было очевидно, что он не желает говорить о сокровенном, но это могло означать как то, что Чечилия подлинно свела его с ума, так и то, что на самом деле Энрико понимал, что им просто забавляются. Менее очевидным было скрытое соперничество между ним и Северино, Энрико явно гордился неизменным преимуществом, оказываемым ему женщинами. Вопреки тому, что из них из всех Рико был наименее красив и знатен - он пользовался невероятным успехом у женщин, который завистники были склонны объяснять колдовством. Амадео же казалось, что он постигает тайну этой дьявольской привлекательности друга: Энрико обожал женщин, причём ценил не только постельное упоение, но был романтичен и чист в своём восхищении, умел упиваться красотой и уважал женское достоинство. Он никогда не хвастал победами, ни об одной девице не выразился уничижительно, а светившийся в его глазах искренний восторг столь льстил женщинам, что с ним каждая чувствовала себя королевой.

Амадео знал и то, что Северино всегда страдал от замечаемого поминутно преимущества Энрико, ибо сам, несмотря на внешнее благообразие, никогда не пользовался успехом, был робок с женщинами, хоть в мужской компании превосходил всех. Но это, как ни странно, не разрушало дружбы Ормани и Крочиато, разве что Северино позволял себе ворчливо-уничижительные замечания в отношении кривляки-Селадона, а Энрико отшучивался и паясничал, не замечая даже прямых оскорблений в свой адрес и игнорируя все злобные выпады Ормани, и помня только благие деяния дружка, подлинно несколько раз вытаскивавшего его из самых дурных передряг - иногда на своей спине.

Северино появился без опозданий и восковая бледность его лица проступила явственней - он, казалось, был подлинно болен. Они обнялись, Северино в нескольких лаконичных словах рассказал Амадео, что им предпринято: приём работников в замок прекращён, за поваром установлено тайное наблюдение, его люди - три человека - проверяют все, что подается на стол его сиятельства.

Надо сказать, что сообщение Амадео Лангирано не прошло мимо ушей Энрико Крочиато и Северино Ормани, и оба, уединившись после расставания с Амадео в покоях Северино, обсудили опасность, угрожающую Феличиано. Оба знали братьев Реканелли и ни минуты не считали угрозу пустой.