Друзья переглянулись, и Феличиано показал рукой на тронный зал, ныне пустующий, вошел и плюхнулся на своё место.

– Ты хочешь сказать, что он ... обманул тебя?

– Да, - взвизгнула Чечилия, и уселась на подлокотник сидения брата.

Мужчины, от века не любившие женских истерик, растерянно переглянулись. Но это было лишь свидетельством мужской наивности, ибо скандал девица закатила совсем не в истерике. Не было никакой истерики. Известие о замужестве Делии ди Романо заставило Чечилию порадоваться за подругу, но при мысли, что Делия уже обрела своё счастье, а она все ещё остаётся в девицах, ибо Котяра, хоть и смотрел на неё влюбленными глазами, однако ни слова не говорил о женитьбе, Чечилия обозлилась. Теперь синьорина Чентурионе начала рискованную игру, спровоцировав наглого Котяру сначала на объяснение, а потом - на выяснение всех обстоятельств. Это же позволяло узнать мнение по этому поводу дорогого братца Феличиано. Чечилия знала, что брат часто проводит время на колокольне и спускается к полудню, и, заметив, что он уединился на башне, направилась к Котяре... Пока все развивалось недурно.

Граф медленно проговорил.

– Не хочется звать слуг. Северино, друг мой, не сочти за труд привести сюда своего дружка Энрико.

Северино с застывшей на лице растерянной улыбкой, вышел, и вскоре вернулся в сопровождении наглого Котяры. Тот, судя по натянутым высоким сапогам и свиному ошейнику в руках, собрался за трюфелями. Заметив сборище и яростно глядящую на него Чечилию, он на мгновение и вправду уподобился нашкодившему коту, но тут же и улыбнулся. Было очевидно, что Котяра в общем-то считает себя праведником, не чувствует за собой никакой серьезной вины, а если и виноват в чём - так то сущие пустяки, о которых и говорить-то не стоит.

– Сестра говорит, что ты обманул её, Энрико.

Крочиато усмехнулся, повернулся к обступившим его друзьям и веско сказал.

– Пальцем не тронул.

– Ты лгал мне, ты обманул меня, - злобно прошипела Чечилия, - ты обещал и солгал мне!!

Амадео видел, что Энрико уверен в себе и не лжёт, и осторожно спросил Чечилию.

– А что он говорил вам, Чечилия?

– Что любит. Клялся, божился! Говорил, что обожает меня...

– Энрико...

– Пальцем не трогал, - снова безмятежно сообщил Котяра самое нужное для дружков, все же упреки Чечилии пропускал мимо ушей. Однако на физиономии Энрико медленно проступало что-то совсем нерадостное.

– Так ты говорил ей, что любишь?
– поинтересовался граф. В тоне Феличиано было чистое, лишенное гнева любопытство. Он тоже видел, что Котяра не лжёт.

На лице Энрико вновь обрисовалось что-то кошачье.

– Ну... говорил.

– Врал?

– Почему? Спросила пармская ветчина голодного кота: 'Ты меня любишь?' Кот честно и ответил: 'Люблю'. В чём ложь-то? Всё было честно. Любит кот ветчину и сожрал бы с удовольствием, если бы не знал, что ветчина - хозяйская, и за неё его самого после на перекладине над сортирной ямой за хвост подвесят. Девицу люблю, я ей так и сказал, жениться не могу - не по зубам ветчина. Я всё честно и сказал.

– Чечилия, - Амадео уже подозревал, что в этой истории больше от комедии, нежели от трагедии, - вы никогда не казались мне глупышкой. И вы не из тех, кто позволит себя обмануть.

Чечилия шмыгнула носом.

– Я тоже так думала. А что в итоге? Я всегда любила его - ещё девчонкой. Видела его шашни, крутились эти деревенские потаскухи вокруг него, в штаны ему лезли, злилась я, но думала, подожди, Котяра, подрасту - я ещё устрою тебе! Из монастыря вернулась - видела, что закружил он вокруг меня, как кот возле прошутто, я-то куда покраше этих коров тосканских буду, с которыми он на сеновалах валялся, да и поумней не в пример, башку я ему вскружила, а теперь он, кот паскудный, опять в сторону?! Не женюсь, говорит! Не могу, мол. Врёт всё, жердина у него к животу липнет, с одного поцелуя дубеет, всё он может...

Амадео улыбнулся, заметив, что Северино закусил губу и пошёл красными пятнами, однако сословие монашествующих в лице епископа Раймондо сохраняло на лице достаточно безмятежное выражение. Он стоял, обняв своего нового родственника Амадео, и даже не поморщился. Было видно, что всё это кажется ему суетой, ничуть не занимает и мыслями его преосвященство уже в Риме, - ведет богословские дебаты с епископом Манчини из Сиены - своим старым оппонентом.

Граф же Феличиано усмехнулся.

– Не слишком ли ты много знаешь, Чечилия, для своих семнадцати?

Смутить сестрицу не удалось.

– А ты вообще бы помалкивал, братец, Катарина говорила, что с тринадцати лет девок портить начал, а мне в упрек ставит, что я в семнадцать понимаю, откуда у коровы телята!

Граф возмутился.

– Чушь!... В четырнадцать!... кажется... и не портил я девок... что там портить-то было, ты помнишь, Энрико?

– Да, - кивнул тот, - хуже они не становились.

– Кстати, Котяра! Мне Амадео кое в чем покаялся, - вспомнил граф.
– Помнишь тогда на запруде... Мессир Северино ещё обозвал нас бесстыжими, а мессир Лангирано выступил третейским судьей меж нами и присудил победу мне...

Этот эпизод Энрико помнил уже годы. Он кивнул.

– И что?

– А то, что он просто отомстил тебе за поцелуй Изабеллы. Оказывается, победил ты.

– Какой ещё Изабеллы?
– вмешалась Чечилия.

Энрико Крочиато закусил губу и улыбнулся.

– Я это чувствовал... Амадео, как мог ты впустить в сердце ревность и зависть? Так отомстить счастливому сопернику...
– Восстановление справедливости было приятно Котяре, но что толку было от того сегодня?

– Прости, Энрико.