Северино не мог уйти, это казалось ему невозможным, он хотел объяснить Энрико, что вовсе не хотел обидеть его, но не знал, как это сказать. Энрико вскоре вышел из воды и молча лёг на песок. Он закрыл глаза и, казалось, спал. Северино теперь мучительно хотелось, чтобы он сказал хоть слово, дал бы понять, что не сердится, но Крочиато молчал. Солнце село, и сразу проступили и обострились сумеречные тени в древесных кронах, зазвенели, сливаясь с тишиной, ночные цикады. Молчание друга становилось невыносимым, боль разрывала душу Ормани. Пусть он скажет хоть слово, пусть самое оскорбительное, пусть бросит ему любой упрёк, только не молчит!!

Но Энрико, заложив руки за голову, лежал молча, просто ждал, когда Ормани уйдёт. Теперь Северино с ужасом понял, что происходит что-то ужасное, необратимое. Он терял Энрико - самого близкого из друзей, это было неопределимо словесно, но ощутимо сердцем. Что он наделал? С этого дня Энрико исчезнет из его жизни, даже если они будут сталкиваться поминутно - душа Энрико отдалялась от него, одеваясь броней холода. Они становились чужими, рвалась одна из последних нитей, что держала его самого на плаву. Энрико лежал, как мертвый.

Нервы Ормани не выдержали. Он вскочил, лихорадочно развязывая шнуровку горловины рубашки, не смог найти концов и стащил её через голову, трясущимися руками стянул штаны, и, трепеща, лег рядом с Крочиато. Он сразу замерз, но потом понял, что просто на лбу выступила испарина, и ветер остудил её. Теперь оказалось, что от воды идет приятная прохлада, но воздух теплый и ласковый. Энрико медленно повернул к нему голову.

– Я так не хотел терять тебя...

Ормани медленно успокаивал дыхание.

– Я... я... люблю тебя, Энрико.

Крочиато улыбнулся. Он понял.

– Давай приходить сюда каждый день, даже в дождь. Мы будем ложиться на песок и смотреть в небо. Сейчас ты испугался, что потеряешь меня. Но завтра ты постараешься побороть смущение от моего взгляда. Постепенно ты привыкнешь ко мне, и успокоишься. Снимая одежду, ты сначала освободишься от ложного стыда, потом - от страха обнажения. И однажды, раздевшись, ты поймешь, что ты не наг, а свободен.

Северино молчал, закусив губу. Как ни странно, сейчас, лежа рядом с Энрико на песке, вдыхая запах озерного ила и тины, слушая шорох рогоза и осоки и неумолчный хор ночных насекомых, он подлинно не ощущал стыда, но был странно изумлён новым, неведомым ранее ощущением. Ветер ласкал его обнажённое тело, нервно будоража и волнуя - и он трепетал от этих ласк и замирал от прикосновений тыльной стороны рук к прогретому за день солнцем песку.

Он кивнул Энрико.

– Хорошо.

– Давно это с тобой?

Северино убито кивнул.

– ...Сколько себя помню. Чужой взгляд мучителен, женский - убивает. Это сильнее меня. Я, наверное, создан для монашества. Господь вкладывает в меня эту робость, чтобы отторгнуть от меня женщин и не дать приблизиться к ним.
– Северино судорожно вздохнул.

– И ты не можешь преодолеть в себе это?

– Волна жара, я теряюсь, ничего не вижу. Не могу. Если пытаюсь расслабиться, выпить - еще хуже...

...Но, к немалому удивлению Северино, за первую неделю встреч у дальней запруды с Энрико, он стал привыкать к взглядам друга, они купались, ловили рыбу, жарили её на углях, и сам Северино почти перестал замечать свою наготу. Энрико раскрепощал его и расслаблял телесно, и постепенно избавившись от мучительной застенчивости, Северино перестал прибегать к грубостям, стал мягче и душевней.

Оба составили план ловли Треклятого Лиса, который третьего дня снова напомнил о себе, сперев гусыню.

Говорили они теперь и о сокровенном - откровенно и чистосердечно. Энрико рассказал Северино о том, что сказала ему жена. Оказывается, Пьетро был влюблен в Делию ди Романо, а вовсе не в Бьянку. Да и сейчас, как заметил сам Энрико, не шибко то Сордиано около сестрицы его ошивается. 'Я мог бы попросить Феличиано попросту вышвырнуть Сордиано из замка...' Ормани горестно качал головой. Он не знал, что Бьянка не по душе Пьетро, но для него это ничего не меняло.

– Разве беда в нём? Беда во мне. Я не нравлюсь ей, и исчезни Сордиано - ничего не изменится. Разве что появится другой... Мне нужно освободиться от этого самому, но как? Безысходность.

Энрико, закусив губу, молчал. Да, это была безысходность. Безнадежность. Беспросветность.

Глава 14.

Однако, жизнь не стояла на месте. Начало августа ознаменовалось новыми событиями. Поваром Мартино Претти был пойман за руку малолетний Джанпаоло Дуччи, двенадцатилетний сынишка плотника Лучано, когда глупыш пытался высыпать странную смесь в приготовленное для графа рагу из кролика. Поднялся шум, мальчонка, испуганный угрозой розги, признался, что получил оную смесь в холщовом мешочке от неизвестного, который пообещал, что если он регулярно, пока несет тарелку с кухни в покои графа, будет чуть-чуть высыпать туда соли из мешочка - тот подарит ему ослёнка.