– Знаешь что, милок, - стараясь все так же улыбаться, хотя это давалось ей с трудом, было видно, сказала медсестра, - пройди-ка к врачу в девятнадцатый кабинет. Василий Петрович его звать.

– Что-то случилось?- Семя тревоги поселилось в душе.

– Ты иди, иди, милок… - Печальным взглядом, медсестра проводила меня до лестницы.

На ватных ногах я поднялся на второй этаж, в кабинет номер девятнадцать. Постучав, я вошел.

– Добрый день, - слова давались с трудом, душу давило, - я к Вам, доктор…

Врач оказался седеющим мужчиной лет пятидесяти.

– Добрый, Вы кто?

– Я муж Анны Камышевой. – Какая разница, ложь сейчас скажу или правду?

– Присядьте, пожалуйста, - он как-то поник голосом, - дело в том… Как Вас зовут?

– Александр.
– Чужим голосом проговорил я.

– Дело в том, Александр, что при родах было осложнение… ваша жена… примите мои соболезнования… мы не смогли её спасти.

– Как? Нет! – Нет, она жива, это бред… - Не может быть…

– Может успокоительного?

Не контролируя себя, я бросился к врачу.

– Доктор, что с ребенком? Он жив?

– Да пустите Вы! – Вырываясь из моих рук, сказал врач. – Да, у вас сын, он в реанимации. Угрозы для жизни миновала, но надо подержать под контролем. Документы на Вас оформлять? У Вашей жены кроме Вас есть родственники?

– Нет, она сирота. Мы собирались пожениться после рождения ребенка. – Слезы текли по щекам. Её нет. Больше нет.

– Ясно, еще раз примите соболезнования.

Я сидел в кабинете и плакал. И никто в этом мире не мог сказать что я слаб. Любовь это сила. Но моя сила не созидает, а разрушает. Почему я был так жесток? Почему я не добился своего? Ведь Света могла сказать что Аня у неё… Если б я смог… когда она предает больно, но когда она уходит на всегда еще больней. Почему наше безразличие, эгоизм убивают? Её больше нет, но есть мой ребенок. Наш ребенок.

– Алло, Света? – Стараясь подавить слезы (надо чтить мнения поколений, пусть это даже устарелые стереотипы), проговорил я, - Как Аня хотела ребенка назвать?

– Как? Миша. УЗИ показывало мальчика. Как она там? Как себя чувствует? – Света искренне интересовалось судьбой подруги.

– Аня умерла… - К черту, надоели стереотипы. – Понимаешь, её больше нет… Нет!!!

* * *

Был обычный осенний день, дождь барабанил по крыше авто. Я припарковался у входа, купил у бабушек пару хризантем. Аня всегда любила хризантемы. Ряды могил тянулись до самого горизонта. Старое, городское кладбище. Здесь хоронили еще с конца девятнадцатого века. Анина могила была на другом конце, почти в поле.

– Привет, прости меня, если сможешь. Дурак я был. Подруга у тебя хорошая. Если б не Светка, не знаю, как бы я с Мишей был. Она мне во всем помогает… Аня, я люблю тебя. Знаю, что поздно это уже говорить, но… Я всегда был готов простить тебя. Да нет твоей вины, ничей вины нет. Просто так сложилось…

Дождь все лил, омывая черный камень надгробия. С камня на меня смотрела улыбающаяся девушка, улыбающаяся Аня. Она всегда улыбалась. Даже когда на памятник фотографию выбирали, невозможно было найти ту, где она серьезная.

– Если б я тогда знал, что все так обернется… я б тебя никуда не отпустил… Прости меня пожалуйста. Я знаю, ты можешь, ты умеешь прощать. Вы умеете прощать… прости… Я обещаю, я клянусь, я воспитаю нашего сына… Вот как оно повернулось, ведь сын мой… Ты прости меня, но я не поверил глазам… Я не поверил что сын мой… Я сделал анализ ДНК… Каких же дров мы с тобой наломали…

Слезы все текли по щекам. Слезы очищения. Слезы любви. Потому что мужчины тоже плачут.

Входящий

Каблуки скользили в пыли технического помещения. Плащ так и норовил зацепиться за пруты арматуры, выступающих изо всех сторон. Она бежала изо всех сил, кленя себя за любовь к высоким каблукам. Да, сводить ими с ума парней легко, а вот спасать жизнь тяжело. Преследователь явно не спешил, его шаги размеренно слышались позади. Пуля пролетела у самого виска, шипя ударила в сену, выбив фонтанчик пыли и искр. Она ускорила шаг. Страх, липкий страх. Жалкий, всепожирающий страх гнал её вперед. Если она остановится, то умрет, рухнет мир… На одном из поворот каблук сыграл с ней роковую шутку: подвернувши ногу, она упала навзничь. В страхе повернувшись на спину, она увидела его. Черные штаны, такая же черная куртка, лицо скрыто во тьме. И ствол пистолета направленный на неё. Цепляясь за жизнь, она пыталась отползти, как будто какие-то жалкие метры остановят пулю…

– Эй, уважаемый…- откуда-то из пустоты послышался голос. Голос, давший надежду, голос согласившейся помочь незнакомке, голос согласившейся помочь, невзирая на опасность. Рука с пистолетов повернулась на голос, и грянул выстрел…

* * *

Город у нас небольшой. Кроме химзавода и института химических исследований, фактически, ничего интересного. Так, памятник красноармейцу какому-то. Мол, он первым вошел в город при освобождении от немецко-фашистских войск. Правда, почему-то никого не волнует то, что сам город был основан в 1948 году, что во время войны тут были болота, которые и остались на севере. Войска здесь фактически не проходили. Говорят, конечно, что где-то в болотах лежит «пантера» немецкая, но поисками так никто и не занялся. Страшно ходить на болота, слава у них дурная. То тени какие-то, то звуки странные…