Сразу лезть в холодную воду не хотелось, и мы просто развалились на теплом песке и смотрели в бездонную голу-бизну неба. Солнце ласково грело голые животы, потусто-ронне шумела плотина, закрывались на дрему глаза и ле-ниво шевелились мысли.

– Ты кем будешь, когда вырастешь. Пахом?
– спросил Монгол.

– Не знаю, а что?

– Он будет дворником. Каждый день во дворе метлой машет,- засмеялся Армен Григорян,

– Щас получишь, - не поворачиваясь, огрызнулся Па-хом и, подумав, ответил:

– Я люблю море.

– Это где ж ты его полюбить успел? Когда двор метлой чистил? Наверно, представляешь, что это палуба, - не уни-мался Армен.

– Дурак ты, Армен, - презрительно бросим Пахом.
– У меня дед еще в Японскую на канонерке "Смелый" служил, а дядя Петя на подводной лодке плавал, сами знаете.

Мы, конечно, знали, что брат Ванькиного отца был моряком и погиб под Севастополем, и теперь чуть помолча-ли, как бы утверждая за Пахомом право стать моряком.

– А я люблю природу, - задумчиво покусывая травинку, сказал Мишка Монгол. Голос Монгола подобрел, а глаза стали масляными.
– Мать хочет, чтобы я пошел учиться на садовника. Говорит, всю жизнь на воздухе среди цветов.

– И среди говна, - продолжил в тон ему Самуил таким же мечтательным голосом.
– Знаю, бабка Фира, дяди Абра-ма мать, на цветах помешана. Так от ее навоза у нас уже но-сы посинели. Куринный помет собирает, коровьи лепешки по улице ищет. Все ведра и кастрюли загадила.

– Много ты понимаешь, Шнобель. Бабке спасибо ска-зать нужно.

– Это за что ж?

– За красоту, дурак. За то, что она людей радует.

– Как же, радует!
– обозлился Самуил.
– Кто ее цветы видел? Ты видел? То-то. На базаре ее цветам радуются. По червонцу штучка.

– Самуил, а почему вы в свой двор никого не пускаете?
– поинтересовался Витька Мотя.
– Забор такой, что не пе-релезешь.

– А ты перелезь. Там пес с теленка на проволоке по двору бегает. Недаром на калитке написано "Злая собака", - усмехнулся Пахом.

Мы выжидающе смотрели на Самуила.

– А я почем знаю?
– смутился Самуил.
– Это дом дяди Абрама.

– Ну и что? Твой же родственник, - упрямо возразил Витька.

– Да, родственник, - вспыхнул Самуил.
– Родственник. Только мы с матерью, Соней и Наумом в одной полутемной комнате живем. А мать ему за квартиру двести рублей пла-тит. И с матерью он ругается за то, что она нас в синагогу не пускает.

– Ну, фашист, - вырвалось у Моти.

– Какой же он фашист, если во время войны сто тысяч на танк отдал, - сказал Изя Каплунский. Просто в нем ста-рая вера глубоко сидит. Он боится, что если не будет хра-нить старые еврейские традиции, то евреи потеряются и во-обще исчезнут. Поэтому он и не пускает к себе никого, кро-ме верующих евреев, и с русскими старается не водиться.

– Он и читает только старые еврейские книги, - под-твердил Самуил.
– Потеха. Начинает с конца и читает на-оборот.

– Как это, наоборот?
– усомнился Мотя.

– Ну, мы читаем слева направо и с первой страницы, а древнееврейские книги читаются справа налево с послед-ней страницы.

– Здорово.

– Каплун, а откуда ты про Абрама все знаешь?

– Знаю, что знаю, - уклончиво ответил Изя.

– Дядя Абрам на его матери жениться хотел, - выдал тайну Самуил. Изя бросил на него презрительный взгляд:

– Пусть сначала рожу помоет. Мать от него корки хлеба не возьмет. Это он отца посадил. А потом охал, жалел, по-мощь предлагал. Мы голодали, а только мать копейки у не-го не взяла.

Изя сжал губы и замолчал. Видно, он думал о чем-то своем, чем не хотел делиться с нами.

– Ну, огольцы, купнемся!
– бодро предложил Монгол.

– А купнемся, - отчаянно согласился Пахом.

Они стащили штаны, потом трусы и, закрываясь ла-дошками, стали опасливо входить в воду. Монгол не вы-держал медленной казни холодной водой и, завопив диким голосом, бросился всем телом в речку, обдав Пахома фон-таном брызг. Пахом повернул к берегу, за ним следом вы-скочил с выпученными глазами Монгол и, издавая ошале-лые вопли, стал как безумный носится по берегу.

Горбун Боря. Немец Густав и подпольщики. Помещик Никольский. Борино убежище.

Сверху послышался шорох и посыпались камешки. Цепляясь одной рукой за землю, по крутому берегу неловко спускался горбатый Боря. На голове, вдавленной в плечи, сидела мятая фетровая шляпа, засаленная и потертая на-столько, что трудно было угадать ее цвет.

– Ну, что, соколики мои милые, водичка теплая?
– его резкий скрипучий голос шел не из горла, а откуда-то из живота.