По дороге домой бабушка Паша, откуда бы ни шла, кланялась земле, подбирая щепки, доски, кусочки угля - все, что горело и, таким образом, обеспечивала себя топли-вом; и никогда не упускала случая заглянуть в скрытые от глаз углы и кусты в поисках пустых бутылок, и они у нее вечно звякали в облезлой дермантиновой сумке с ручками, обмотанными изоляционной лентой.

В церковь она ходила не ко всякой службе, экономя на свечке и строительстве храма божьего, жертвуя только по большим праздникам, хотя в бога верила твердо, часто мо-лилась с поклонами и не забывала прочесть краткую мо-литву "На сон грядущим": "Огради мя, Господи, силою Че-стнаго и Животворящаго Твоего Креста, и сохрани мя от всякого зла" и "Ослаби, остави, прости, Боже, прегрешения наша, вольная и невольная, иже в слове и в деле, иже в ве-дении и в не ведении, иже во дни и в нощи, иже во уме и в помышлении: вся нам прости, яко Благ и Человеколюбец".

В комнате, в углу, у нее висел черный от копоти Нико-лай Угодник, которому она надоедала, выпрашивая себе здоровья и легкой смерти. У Матери Божьей, святой девы Марии, она не просила ничего, но делилась мелкими забо-тами, пересказывая уличные склоки, жаловалась на суету мирскую и, повздыхав перед образом, снимала с души зло-бу, накопившуюся за день.

Выше отца Бориса в своей мирской жизни она никого не знала. И когда после окончания службы подходила к не-му под благословение, робела. Ей казалось, что батюшка читает ее душу как книгу, где видит грехи, которые больше никому не ведомы. Она поспешно прикладывалась к кресту и, получив благословение, спешила отойти, а, отойдя, вздыхала с облегчением.

Так она и жила. Тихо. Уживаясь с людьми и Богом. Ничего ни у кого не просила, ничего никому не давала, раз-ве что благословение Божье, которое давать было просто.

И счет годам, бабушка Паша потеряла и дня своего рождения не помнила.

Но умереть она не могла, потому что далеко под Пско-вом, в селе Дубки, лежал в братской могиле ее сын, и она еще не плакала на его могиле. И она знала, что не будет ей покоя, пока не съездит на его могилу.

Для того и копила деньги, откладывала копеечку к ко-пеечке, рубль к рублю.

Она берегла память о сыне и носила ее в себе все эти долгие годы войны. И все эти годы ей не давала покоя мысль о том, что сын ее умирал в чужой стороне и звал ее, а она была далеко, и некому было унять его боль, утешить, облегчить его страдания. Эта мысль жгла ее и терзала серд-це. И все чаще в последнее время стало возникать перед ней лицо сына, точно он напоминал ей о себе. И когда видение становилось особенно навязчивым, она шла в церковь, ста-вила незапланированную свечку, оставляла поминание и сама молилась за упокой души убиенного раба Божьего Михаила.

Однажды, когда бабушка Паша стояла в овощном ма-газине за капустой, ей стало плохо. Сердце вдруг сдавило невидимой силой так, что она не могла вздохнуть, в глазах потемнело, а ноги подломились, и она стала опускаться на пол. Она бы упала, но ее успели подхватить под руки, отве-ли к окну и усадили на ящик.

Когда сердце немного отпустило и бабушка Паша смогла перевести дух, ее отвели домой. Соседка Мотя дала ей капель и оставила одну.

Оставшись в своей комнатенке, бабушка Паша почув-ствовала себя плохо. Ноги не слушались, и хотелось поско-рее лечь. У нее хватило сил по стеночке добраться до крова-ти...Она не видела ангелов и не слышала колокольный звон, и даже не успела понять, что умирает. Сердце сделало последний какой-то судорожный толчок, тело дернулось и замерло. Но мозг некоторое время еще продолжал рабо-тать, и сознание успело отметить расползающуюся пустоту и бестелесную легкость...

Я умер одновременно и вместе с бабушкой Пашей. Я летел в бесконечную бездну; я летел, а вокруг все рушилось и разноцветным калейдоскопом менялось и кружилось пе-ред глазами... И разом все прекратилось, потому что я от-крыл глаза. Передо мной стояла мать и трясла за плечо.

– Что с тобой? Ты так стонал. Да у тебя жар, - мать приложила руку к моему лбу. Рука была прохладной, и ее прикосновение доставляло наслаждение.

– Да нет, ничего. Просто уснул, и что-то приснилось, - ответил я.

– Ну, спи, спи, - мать поправила одеяло, подняла книгу с пола, положила на стул рядом с кроватью и вышла...

– Ну и кому ж эти тыщи теперь?
– спросила мать тетю Нину.

– А государству, кому ж? У нее-то никого не было. Кому копила?! А все жадность.

"Нет, - кричало все во мне, - это неправда. Не жад-ность, а святая материнская любовь. И не для себя копила, а для цели большой!"

Но я молчал. Видно так угодно кому-то было; ей оста-ваться осужденной, а мне молчать.

– ...все жадность наша. Хотя б отказала кому, хоть бы и Моте. Сколько Мотя для нее сделала?! А то так, никому.

– Так Мотя и взяла бы.

– Да нет, Шур, там же не одна Мотя была. Да и муж у Моти милиционер. Не дал бы. Не положено.

– Да и то, правда. Чужое руки жжет. Потом как жить? Совесть замучает, - согласилась мать.

– А, может, что и взяла, - словно не слыша и думая о чем-то своем, сказала тетя Нина.