И все же Райс умер.

Жена покойного, Ида Абрамовна хватала за руки врачей и просила:

– Сделайте же что-нибудь!

Врачи разводили руками и старались улизнуть в ординаторскую. Сделать, увы, ничего было нельзя.

Умер Райс рано утром, но до самого вечера отделение было наэлектризовано и пребывало в атмосфере напряженной тревоги. В палате весь день стоял гомон, как на базаре, а по отделению сновали родственники покойного. Время от времени раздавался плач, к которому присоединялся еще один, или кто-нибудь начинал причитать.

Наконец, тело забрали. И стало тихо.

Смерть Райса подействовала на всех угнетающе. Настроение было подавленное, и в палате было тихо, как в мертвецкой. Говорили шепотом, и о чем бы разговор ни заводили, все возвращались к Райсу или другому, связанному со смертью случаю.

Степан Иванович постепенно поправлялся. Речь стала разборчивее. И на ногу Степан Иванович становился теперь увереннее, хотя ступня по-прежнему держалась плохо, и он подволакивал ногу.

Зато правой рукой он мог уже помочь себе одеться, поддержать банку с компотом, взять хлеб...

Еще раз сыновья приходили, когда дело шло к выписке.

Были они заметно навеселе. Гуляли на крестинах. Николай молча улыбался, а Иван без умолку говорил. Посидели недолго, выложили из сумки яблоки, банку томатного сока, пару бутылок газированной воды, и исчезли: торопились догулять.

Заметив, что Степан Иванович нахмурился, Прасковья Кузьминична вступилась за сыновей:

– Не серчай, отец. Их дело молодое.

– Я уж вижу их дело. Ни мать, ни батька - никто не нужен. Вспоминают, когда деньги понадобятся.

– Да будет тебе, Степа. Сюда чего ходит-то часто? Я целый день, да они еще толкаться будут. Дома надоедят еще.

– Во-во. Там мать поесть даст и с собой сумку набьет...

– Ну, конечно! Детям пожалею тарелку щей налить.

– Дура ты, мать, вот что я скажу тебе. Тебе-то они нальют щей?

– Бог с ними, Степа. У нас все есть. Нам, слава Богу, ничего не надо.

– Детей у нас нет, - сурово сказал Степан Иванович.

– Эк, куда хватил!
– испугалась Прасковья Кузьминична и прикрыла рот рукой.
– Что мелешь-то?

– Э-э, ладно, - вздохнул Степан Иванович.
– Чего об этом?

И заговорил о другом:

– В пятницу, наверно, выпишут. Так пусть Колька приедет на машине.

– А как же, Степа, как же, приедет, - горячо стала заверять Прасковья Кузьминична, радуясь, что Степан перевел разговор.

Наконец, наступил день, которого Степан Иванович ждал с таким нетерпением. На общем обходе зав отделением Владимир Захарович осмотрел его, полистал историю болезни и, задав несколько вопросов лечащему врачу Семену Ефимовичу, разрешил выписку. Степан Иванович плохо спал ночь, утром встал рано, и кое-как позавтракав, стал ждать жену с одеждой. На улице уже было почти по-зимнему холодно. Снег еще не лег на землю, но белые мухи, предвестники зимы, уже кружились в воздухе и, падая на мерзлую землю, не сразу таяли. Ветер трепал одежду, срывал шляпы, и люди невольно ускоряли шаг и бежали рысцой или шли против ветра, как на стенку, круто набычив головы и наклонившись вперед.

Прасковья Кузьминична пришла только к обеду. Степан Иванович заждался и долго бубнил, выговаривая жене за то, что запоздала.

Но раздражение прошло, как только стал одеваться. Свежее белье напомнило о домашнем уюте, и к Степану Ивановичу вернулось уже знакомое чувство обновления, и опять радость заполнила все его клетки, а вместе с радостью он почувствовал уверенность в то, что скоро совсем будет здоров.

Ему доставляло удовольствие показаться перед больными в том костюме, в котором он живет здоровый, и он сам знал, что разница между тем, как выглядит человек в больничной пижаме и костюме, большая.

– Колька-то не выпимши приехал?
– спросил Степан Иванович.

Прасковья Кузьминична как-то вся сжалась, словно ожидая, что ее вот-вот ударят.

– Не приехал он, Степа!
– придавая голосу обыденность, сказала Прасковья Кузьминична и стала торопливо засовывать в сумку пустые банки и бутылки из-под кефира.

Степан Иванович вопросительно посмотрел на жену. Брови у него сошлись на переносице.

– Гуляли они вчера, - понизив голос до шепота, принялась объяснять Прасковья Кузьминична.
– Сегодня похмелился с ребятами. Все хотел ехать, да я не пустила. От греха, Степ, подальше... А мы на такси. Оно лучше, - радостно сказала она и взглянула в его глаза, словно приглашая разделить ее радость.

– Он же, паразит, знал, что меня выписывают!

– Говорю ж тебе, сама не пустила.

Степан Иванович ничего больше не сказал и молча продолжал одеваться.

Из старых больных в палате никого не осталось, и теперь Степана Ивановича провожал знакомый машинист Егорыч, поступивший недавно в соседнюю палату.

Когда Степан Иванович покинул отделение, Егорыч подошел к окну, где уже стояли больные из палаты Степана Ивановича. Вскоре они увидели, как Прасковья Кузьминична, поддерживая Степана Ивановича под руку, вывела его за ворота и тщетно пыталась поймать такси, но, так и не поймав, повела его к автобусной остановке. Степан Иванович согнулся и, подволакивая больную ногу, ковылял с помощью жены.