– Я смотрю, ты и сейчас не поумнела, - усмехнулся Толик.

– Ох, умник нашелся!
– вскипела Юлия и, бросив на мужа презрительный взгляд, повернулась и пошла на кухню.

Кешка играл в железную дорогу и не обращал на родителей никакого внимания. Ему даже нравилось, когда они ссорились. Перебранки быстро кончались, и родители начинали целоваться. Тогда он тоже влезал между ними, и на его долю перепадала большая доля ласки от обоих. Они словно чувствовали себя перед ним виноватыми и тискали его, гладили, обнимали.

– Это только слова!
– пошел Толик за женой.
– Верни все назад, и ты снова будешь поступать в институт... Лично я не променяю свои книги ни на какую машину. Между прочим, если, продать по пятерке том, как раз на машину и получиться.

– Можно подумать, что у них книг нет. У Танькиной матери побольше возможностей, чем у тебя.

– Так у нее и книги служат чем-то вроде хрусталя... Ну ладно, хватит злиться-то.

Толик попытался обнять жену за плечи.

– Отстань!
– раздраженно передернула плечами Юлия.

Толик вспыхнул и, взяв ключ от сарая, вышел из дома, привычно пригинаясь под притолокой двери.

Во дворе его остановил Ребров и, прищурив оба глаза, спросил:

– На хрена милицию-то вызывал? Ума много?

– А на хрена мне нужно, чтобы всякий придурок перед моим носом топором размахивал?
– в тон Реброву ответил Толик.
– Вот теперь кайлом помахает, может быть, и поумнеет.

– Посадить хочешь?
– с презрением посмотрел на Толика Ребров.

– Там видно будет, - мстительно сказал Толик и пошел к сараю, но, сделав несколько шагов, обернулся и бросил в сторону стола:

– Милицию, между прочим, ни я, ни Юлька не вызывали.

– Как это не вызывали?
– изумился Колька Долженков.

– Да вот так, не вызывали и все.

– А откуда ж тогда милиция?

Толик на вопрос Долженкова не прореагировал, будто и не слышал, подошел к сараю и стал возиться с замком. Открыв сарай, он достал инструмент, взял давно приготовленные квадратики фанеры и стал городить клетку для хомяка, жившего пока в трехлитровой стеклянной банке. Работая, он слышал, как мужики окунались в Ребровский сарай, как ругалась жена Реброва, Валька, и как Ребров беззлобно отмахивался от жены, словно от назойливой мухи, доводя ее до белого каления.

То ли по причине разговора с милицией, то ли по случаю хорошего куража, по домам разошлись рано. Только Ребров сидел за столом вдвоем с Кисляковым и сводил с ним мелкие счеты. Кисляков был трезв, но по своей природной тупости никак не хотел уступать и цеплялся хуже пьяного за каждое слово. Ребров скрипел зубами, делал страшные глаза, и даже брал Кислякова за грудки, но ударить рука не поднималась. Кисляков это понимал, но ему доставляло удовольствие ощущать себя на грани мордобоя, и он с каким-то садистским наслаждением лез на рожон, подзуживая Реброва. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Кислякова не увела дочка, вредная и злая как цепной пес, баба, засидевшаяся в девках. А Ребров долго еще сидел в одиночестве, поскрипывая зубами, и пугал тишину бессвязным бормотанием.

Толик Качко вставал обычно в шесть. В выходные - на час позже, но не изменял давно заведенному правилу. Делал небольшую, но изматывающую пробежку по рву, что находился сразу за домами, поднимаясь и опускаясь по многочисленным веревочкам тропинок, пересекая его вдоль и поперек.

– Можно бегать, - объяснил как-то Сашка Рябушкин.
– На работе ни хрена не делает, на заднице сидит. А тут у станка набьешься - жрать не хочется, не только козлом прыгать.

После пробежки Толик мылся до пояса холодной водой, потом завтракал и шел на работу.

Воскресенье было исключением, и Качко, пофыркав под умывальником, драил махровым полотенцем кожу, отчего она наливалась кровью, и он становился похожим на клопа, и мурлыкал под нос какой-то модный мотивчик, предвкушая удовольствие посидеть над кляссером и поколдовать над своими марками. Жена уже возилась на кухне, а Кешка еще тихонько посапывал носом в некрепком утреннем сне.

И в это время появились Савковы.

– Вот, привела своего дурака, - волнуясь и пряча неловкость за развязанный тон, сказала Катерина и будто "дураком" поставила стенку между собой и мужем.

– Сайчас оденусь, - буркнул Толик и позвал: - Юль, выйди, тут пришли.

Из кухни вышла Юлия.

– Юленька, Христом Богом прошу, простите моего паразита,- стала причитать Катерина.
– Все водка проклятая. Разве трезвый-то стал бы с топором гоняться? Вот сегодня, проспался, да как узнал - сам стал не свой, идем, говорит прощения просить.

"Врет!
– подумал Толик.
– Сама привела".

Пашка молча томился за Катькиной спиной. Лицо опухло, посерело, а веки тяжело плавали по залитым глазам, отражающим всю гамму человеческих страданий.