И таким же безоговорочным тоном пояснил:

– После растирки для верности действия полагается во внутрь принять.

Полина Степановна не верила этой брехне сроду, но не стала спорить, только огрызнулась:

– Сам возьмешь, руки не отсохнут.

Колька, который лежал теперь укрытый одеялом, выпил полстакана залпом, чтобы меньше чувствовался запах, но в нос так шибануло керосином, что глаза чуть не вылезли из орбит. Отец сунул ему в руку холодную вареную картошку, и Колька стал жадно жевать, изгоняя керосиновую отрыжку.

Батя же, Кондрат Иванович, тянул свою порцию с таким удовольствием, будто лучшего сроду не пил. Когда Полина Степановна хотела спрятать бутылку с оставшейся жидкостью, Кондрат шикнул на нее:

– Не тронь. Я, может, еще растирать буду. Потому, с одного раза не поможет.

Глаза его уже блестели, и он подмигивал Кольке то одним, то другим глазом.

После повторной растирки бутылка была пуста. Кольке окончательно полегчало, и он, оживленно жестикулируя, спорил с отцом о смысле жизни, утверждая, что в жизни много всякой бессмыслицы, а смысла никакого нет. Радикулит, например, самая что ни на есть бессмысленная бессмыслица: пошел в огород прямой, а пришел согнутый. "И лежу как дурак, здоровый не здоровый и больным не назовешь, потому что денатурата с тобой бутылку целую выпил".

– Ну, это для пользы. Вроде лечебного лекарства, - успокоил Кондрат Иванович.

А вот, батя, вторая бессмыслица. Сам себе сейчас врешь, и сам не веришь.

Я смотрю, брехать ты ловко научился, - обиделся Кондрат Иванович.
– Для тебя же старался.

Опять врешь, - не мог остановиться и гнул дальше Колька.
– Рад был, что повод нашелся.

– Тьфу, - сплюнул Кондрат Иванович, вставая с кровати и направляясь вон из комнаты.

– Огради от дурака, господи!
– проговорил он, набожно завода глаза, хотя в Бога никогда не верил.

Колька вдруг начал хохотать, У отца был такой пришибленный вид, что не было никаких сил удержаться. Смеяться было неудобно. При каждом колыхании тела боль отдавала в поясницу и, когда он неловко повернулся и в боку резко кольнуло, сразу оборвал смех.

На следующий день Кольке стало хуже. Он с трудом встал и попытался пройтись по комнате. Но каждый шаг отдавался в пояснице острой болью, и Колька, сразу покрывшись испариной, поспешил сесть на стул. Он не мог даже сесть на диван - по той причине, что диван прогинался, и от мышечных усилий у Кольки опять простреливало поясницу.

Чуть отлегло, когда мать разогрела песок на сковороде, ссыпала его в мешочек и положила на поясницу.

За три дня перепробовали все средства, испытанные не раз на батьке: грели соль, терли скипидаром, ставили горчичники, даже разжились пчелиного яда. И никакого действия. Батьке что-нибудь да поможет. А здесь нет. Вроде стало получше, дух перевести можно, а ходить по-прежнему невозможно.

Может, в больницу?
– с тусклой надеждой спросил Колька мать, но соседка, энциклопедически подкованная тетка Дуся, авторитетно и категорически отвергла эту мысль.

Сдурел?
– сказала она.
– Залечут, вообще ходить не будешь. Сейчас врачи-то, сами ничего не знают. Как что, так резать. Нет уж, милок, мы своими средствами. Всю жизнь лечились, и никто не помирал.

Вечером сделали керосиновый компресс. И когда это тоже не помогло, тетка Дуся привела бабку Кусониху.

Кусониха заставила Кольку раздеться и проделала с ним все манипуляции, когда-то тонко подмеченные у докторов. Она заставила его показать язык, посмотрела глаза, оттянув вниз веки, а потом, уложив его на диван, навалилась всей тушей, щупая поясницу, и он заревел смертельно раневым быком.

– Радикулит обнакновенный!
– поставила Кусониха диагноз, давно ни у кого не вызывавший сомнения, но это прозвучало так авторитетно, как какое-нибудь "Супсепсис аллергический Вислера-Франкони".

– Керосинный конпресс ставили?
– спросила бабка, щеголяя вольной интерпретацией русского языка.

– Ставили!
– хором ответила тетка Дуся с Колькиной матерью.

– Тады последнее средство, - могильным голосом ухнула Кусониха и скосила один глаз туда, где должна быть икона, но где ничего не было. Мать испуганно прикрыла рот рукой-горсточкой, а Колька насторожился.

– Надо навоз пробовать. Как рукой снимаить.

– Говном мазаться не буду, - категорически заявил Колька.

– Так ить что мазаться! Хорошо, когда полностью в его, - поправила Кусониха.

– Ну, это ты сама ныряй!
– разозлился Колька.

– Мне не надо. Я отродясь ентой заразой не болела. Семьдесят пять лет прожила, а Господь сохранил ... избави Бог.

Она перекрестилась на правый угол.

– А ты меня слушай. Раз говорю, знаю, что говорю... Что ж, говно-то? От скотинки оно, чистое. Скотинка-то всякую дрянь не ест. Овес да травку.