Колька молча сопел, внутренне протестуя против такого курса лечения.

Тогда за него взялась мать с теткой Дусей. Они так мощно пошли на него, что он дрогнул. Мать, чувствуя, что Колька вот-вот сдастся, ударилась в слезы:

– Хочешь как батька твой кривым ходить? Любуйся мать!

И вдруг завыла, запричитала по Кольке как по покойнику.

Колька все молча сопел, но было видно, что он усиленно с собой борется. На помощь матери пришел батя, положив конец мучительной борьбе сына.

– Вместе сидеть будем, - сказал решительно Кондрат Иванович.
– Мне тоже надо. Грызет и грызет.

– И то, - обрадовалась мать.
– Вместе и сидите.

Знаешь, где навоз-то лежит?
– спросила Кусониха.

– А как же ж?
– удивился Кондрат Иванович.
– За конюшней и лежит. Сколько раз сам возил!

– Ну, дак вот. Глыбоко не зарывайтесь. И сидите, пока терпеть силы станет. А после дома смоете. И так десять ден.

– Там речка внизу. Можно помыться, - вставил Колька.

– Что ты, что ты? Господь с тобой!
– испугалась Кусониха.
– Дома обмоетесь. А то - к прародителям.

Уходя, бабка Кусониха заметила Полине Степановне:

– Ежели, Бог даст, поправится, помни Полина!..

Когда на Вязки опустились сумерки, и все крутом угомонилось, только со стороны клуба лились тихие звуки баяна, раздавался смех, да взвивалась высоко частушка, две фигуры в трусах крались огородами в сторону конюшни. Их, синюшные, денатуратные в лунном свете тела, играли бликами среди листвы деревьев, среди которых они старались держаться. За ними зловеще крались их тени. Это Колька с батькой шли на процедуры.

У конюшни их встретил семидесятилетний сторож Кузьма Веревкин, которого испокон веков звали Кузьмой. Кузьма был не только в курсе дела, но и материально заинтересован через поллитру белой, которую отнесла ему Колькина мать, Полина Степановна. Дала, чтобы не было разговору, а так, кто запретит в навозе сидеть.

Кузьма, отрабатывая поллитру, услужливо показал, где свежий навоз, и бережно поддерживал их, когда они стали восходить на свою Голгофу.

Разворошенный навоз шибанул в нос дурным запахом, но когда они погрузились в него, почувствовали, как приятное тепло обволокло продрогшие тела, и запах стал терять свою первоначальную силу.

Над Вязками царила благодать. Все вокруг было пронизано голубым лунным светом. Все было сочно и контрастно как в советских мультфильмах. Темные купы деревьев причудливыми аппликациями лежали на серебристой глади реки. Заливались трелями счастливые тритоны и захлебывались от любви лягушки.

И над этим вечным покоем из навоза торчали две многострадальные головы. Если бы Колька стоял на пригорке у конюшни просто так, без дела, он бы любовался красотой и совершенством мироздания, и у него, может быть, родились бы такие же мысли как у Куинджи, когда он смотрел на ночной Днепр.

Но Кольке было не до этого. Тело жгло, едкий запах раздражал слизистую оболочку, глаза застилали слезы, и он ничего перед собой не видел, кроме головы батьки, которая сидела рядом.

– Батя, - сказал Колька страдальческим голосом.
– Может, хватит?

– Терпи. Злей возьмет.

– Невмоготу. Сильно печет, зараза!

– Посиди еще трошки.

С минуту Колька еще терпел, но печь стало так сильно, что терпения у него не хватило, и он со словами "Все, батя, шабаш!" стал торопливо выбираться из своего гнезда. Батька тоже не выдержал и полез следом.

Пригнувшись, они трусцой побежали к дому, распространяя вокруг навозный запах.

Слух о том, что Шустиковы по ночам лечатся у конюшни, распространился по деревне с невероятной быстротой. Кто проговорился, неизвестно. Кузьма божился, что "ни в жисть не мог". Кусониха тоже отнекивалась. Как бы то ни было, на другой день, когда они с батькой сидели в навозе, Кольке показалось, что он слышал, как кто-то хихикнул в кустах. А когда Кузьма пошел проверить, дробью рассыпались шаги от чьих-то ног и уже внизу, у речки, засвистели, заулюлюкали.

На следующий вечер Кузьма зарядил ружье солью, но все было тихо. Зато где-то совсем близко прошла гармонь, и Кольку больно стеганула частушка:

У меня радикулит:

Тут болит и там болит.

Врач помочь не сможет мне,

Сам я вылечусь в дерьме.

Колька почувствовал, как кровь приливает к лицу и, задохнувшись от обиды, стал вылезать из навоза.

– Куда?
– остановил Кондрат Иванович.

– Ша, батя! Вылечился. Хватит!
– сквозь зубы процедил Колька.

– Дак, еще три раза только.