— Знаю, что можешь. Но ты мне понадобишься попозже. Мы с Бертой пока справимся сами.

— Позовете меня?

— Да, конечно. — Инта глянула поверх моей головы, и Бэрин взял меня за локоть.

— Идем. Сядем вон там. Идем.

Мы сели на мостках и стали смотреть на воду.

Зимой в такую волчью яму угодил Вервер. Его лошадь распорола брюхо на кольях, Вервер, слава Отцу-Волку, остался жив. Фэрлин тогда учинил допрос сельским старостам и главам охотничьих артелей. Люди только руками разводили: с Пограничниками они давно уживались в мире. Еще и помогали искать вероятного чужака-охотника. Только ни следа не нашли.

И вот опять…

Ямы располагались только на волчьей тропе; люди предпочитали ездить в окружную, по более спокойной и ровной дороге. Так что тут не было ошибки неопытного охотника. Страшно подумать, ведь в такую яму мог угодить возвращавшийся с Сунгана Фэрлин. Не на него ли и ставились? Хорошо хоть Дэв не пострадал…

Он взглянул на Лиссу и почувствовал угрызения совести: осунувшееся лицо, напряженные глаза; веснушки будто вылиняли. Она вслушивалась и вглядывалась в происходящее у дома — вынесли стол, для удобства Инты — скамью. Две женщины сейчас колдовали над умирающим лисенком. Конечно, умирающим, кто же выживет после таких ран…

— Он не умрет? — спросила Лисса.

— Конечно, нет, — тут же ответил Бэрин.

Что со смертью звереныша исчезнет и главная проблема, ему пришло в голову только сейчас. Обменялся взглядом с Гэвином — парень думал о том же.

От вернувшихся Ольвина с сыном узнали подробности. Первым угодил в яму Дэв. Рыжик, вместо того чтобы кликнуть взрослых, решил вытащить товарища сам. В результате свалился следом и…

— Да уже пусть выживет, что ли, — ворчал Ольвин. — Дэв знаешь что говорит: звереныш его еще и успокаивал, мол, потерпи, сейчас Лисса придет, я ее позвал. И ведь пришла же. Напрямую, как по ниточке… Меня быстрей.

Он вспомнил, какое было тогда лицо у Лиссы — невидящее, неслышащее, обращенное внутрь себя. И как она то и дело заглядывала ему в глаза, когда он нес мальчишку к дому. И ведь ни одной слезинки или жалобы! Он тогда болтал что попало, чтобы успокоить ее, вспомнить бы, что вообще говорил… Да, пусть и впрямь рыжий выживет!

Я вскинулась среди ночи — показалось, брат перестал дышать. Нет, неровно, тихо, но все же дышит. Я еле сдерживала себя, чтобы поминутно не дотрагиваться, убедиться, что он еще… Запретила себе думать дальше — вдруг смерть услышит и придет по цепочке моих мыслей. Как я пришла по зову брата.

Полночи я вспоминала все способы лечения ран, которым меня учила мать, но, кажется, женщины сделали все возможное…

Боль пульсирует в моих висках. Боль раздирает тело моего брата…

Серебрянка.

Я вновь встрепенулась, оглядываясь: казалось, кто-то произнес это вслух. Как же я забыла о серебрянке! Проверив брата напоследок, я выскользнула в ночь. Луна стояла высоко, ночной туман стелился по земле, укрывал собой озеро.

От стены дома отделилась темная тень. Я еще не успела испугаться, как учуяла знакомый запах.

— Ты куда собралась? — негромко спросил Бэрин.

— Серебрянка, — объяснила я, махнув рукой на лес. — Надо найти серебрянку.

В ясные лунные ночи эта трава должна сиять, как серебряная монета, как рыбная чешуя на солнце… Или для нее еще не время? Я передвигалась внаклон, ворошила руками невысокую траву, отмахивалась от цеплявшихся, царапавших веток, сердито заталкивая расплетающиеся волосы за ворот платья.

А если серебрянка, как и мой Рыжик, — порождение только лишь колдовской страны?!

Я вскинула голову. Шедший следом Волк остановился, глядя на меня сверху.

— У вас растет серебрянка?

— Н-не знаю… Скажи, какая она, поищем вместе.

— Лист размером… с твою ладонь, да. И очертаниями ее напоминает. Блестит серебром в лунном свете. Низкая, как гриб…

Теперь и Бэрин шел, то и дело наклоняясь и разводя руками кусты. Я слышала, как он негромко ругается на царапучие ветки. Кажется, мы обошли кругом все озеро, и я начала терять надежду. Этот проклятый берег, на котором не растет даже серебрянка! Проклятые Волки, ведь яма ставилась на них — а умирает мой Рыжик! Проклятье, проклятье, проклятье!

— …ну, ну, тише, — говорил Бэрин, прижимая меня к себе. — Успокойся, не плачь. Тише, тише…

Оказывается, я выкрикивала все свое отчаянье и проклятия. Теперь уже — в грудь Бэрина. Я не плакала, нет, — выла, комкая на его груди рубаху, царапалась, а он будто и не замечал, держал крепко, гладил по голове и лишь приговаривал: «Тише, тише, тише…»

Наконец я прислушалась и послушалась. Руки мои опустились, но я еще долго стояла, прижавшись к Волку. Словно черпала из него энергию, спокойствие. Силу.