Зазвонил телефон, и Сталин быстро поднял трубку.

– Товарищ Верховный Главнокомандующий,.., - зазвучал чей-то голос, - Жуков на проводе.

– Соединяйте, - кратко ответил он и снова отпил чай из стакана.

Через секунд тридцать послышался голос самого маршала.

– Товарищ Сталин, - начал он по-военному.

– Не надо, - кратко прервал его Верховный, - ты где сейчас?

– На взлетном поле, - зазвучал тот же голос.

– Приезжай прямо сейчас, - сказал Сталин и положил трубку.

– Есть, - послышалось где-то там внутри и спустя секунду все исчезло.

Прошло два с небольшим часа.

Сталин ждал Жукова и уже начинал нервничать по поводу его задержки.

Но звонить и расспрашивать не стал, зная заранее, что тот беспричинно подолгу опаздывать не может.

Наступило утро. Солнца еще не было, но на улице стало довольно светло.

Верховный отступил от окна к столу и занял свою любимую позу, сидя на стуле.

Эта ночь далась ему нелегко, так же, как и остальные.

Времени всегда не хватало, даже на то, чтобы просто отдохнуть.

Сталин огорченно вздохнул.

Даже охрана имеет право на отдых. А вот он не может этого сделать.

На нем лежит более ответственный груз: человеческие жизни в огромных по масштабу количествах. Что поделать, когда судьба выбрала именно его в руководители тогда еще довольно молодого советского государства.

Нет, он не предал интересы Ильича, а, наоборот, всячески пытался их поддержать в народе, оттого и упреку в его сторону было довольно много.

Сталин знал это, и не только из доносов мелких людишек, которых он же в душе ненавидел и презирал.

Недаром, получив от кого-либо прямой навет, он уничтожал и самого наветчика.

Сталин знал, что коль человек способен опорочить другого, то значит, он опорочит и его самого в любую минуту.

Что он мог поделать ceйчac, когда страна находилась в таком суровом военном положении и почти в бедственно-бытовом.

Ничего, как обычный человек. Но зато как руководитель, мог облегчить их участь в этой войне и помочь словом и делом в конкретно принятых решениях.

Недаром он ездил в Тегеран и беседовал с другими главами правительств. Сталин внутри себя так же ненавидел их, как и гитлеровцев, но поделать ничего не мог, так как знал, что от открытия второго фронта будет зависеть многое.

А если уж переводить это на язык более доступный и понятный, то будет спасено огромное количество человеческих жизней.

Наверное, кому сказать такое, так будет смешно. Все знают, что он суров и крут по своей натуре и ни о какой человеческой жизни речи быть не может.

Но это было лишь внешне.

В душе Сталин жалел о том, что приходилось делать. Но виной тому не был он сам. Не заставлял же он, в самом деле, писать наветы, поклепы и т.д. Их ведь писали другие, сами

по себе, по разным причинам, да бывало и просто так.

Да. Были случаи действительных предательств и даже откровенной вражды. Но их было довольно мало. И в этом огромном ворохе бумажек приходилось то и дело выбирать: кому оставить жизнь, а кого ее лишить.

В первую очередь, исключались из общества те, кто, по его мнению, не мог противостоять самому себе. Это интеллигенция и люди бывшей знати, включая сюда и самих героев той же гражданской и уже отечественной.

Сталин понимал, что делает немного не так или не правильно поступает в том или ином случае, но поделать с собой ничего не мог.

Он считал так: если человек понимает, зачем он это делает - значит, на сегодня он враг.

Именно это заставляло его подписывать смертные приговоры на выбитых энкаведешниками признаниях виновных.

Человек не скотина – думал главный в этом государстве. Он должен знать, почему идет на смерть и что от него хотят другие. Но, в то же время, он должен сознавать, что время откровения еще не наступило.

И если дать свободу, то она опять выльется в ту же кровь, пролитую ранее их предками и ими самими.

Нельзя народу давать полную свободу действия.

Нельзя ему дать сейчас размышлять по-иному, иначе он придет к совершенно другому понятию этого строя и попросту завязнет в своей собственной грязи.