– А примулы хороши, – сказал Эрвин, допивая свой кофе. – Цветок весны.

– Да, первоцвет, – согласился Фритц, – у бесстебельных махровых примул по сочности цвета и по их неприхотливости фактически нет конкурентов. Вы знаете, я мечтаю вывести такой сорт примул, которые будут цвести и в морозы. Тогда я бы подарил их в Россию.

– А ты цветовод? – удивленно спросил старый генерал.

– Начинающий.

– Начинающим быть лучше, чем заканчивающим, – с печальной иронией заметил Эрвин [23] .

Все годы пребывания на вилле Ave Maria с ее безмятежным спокойствием, словно разлитым в целительном средиземноморском воздухе, с их с тетей Нюсей почти растительным существованием Мария Александровна жила как бы в летаргическом сне и вроде бы восстановилась полностью, приняла жизнь такой, какая она есть, и больше не пыталась бунтовать против судьбы, как когда-то на мосту Александра III с его золочеными крылатыми конями на прямоугольных колоннах.

– Усё своим ходом, – говаривала тетя Нюся.

Именно так оно и было: все шло, как шло – с утра до вечера, с ночи до утра. Хотя у компаньонок были и горничная, и садовник, но многие работы они делали сами. Например, тетя Нюся никому не позволяла прибираться в доме.

– На кой тут будет крутиться чужой человек? – спрашивала она Марию Александровну.

– Нюся, какие у нас с тобой секреты? – с улыбкой отвечала ей Мария Александровна. – Что тут такого, если приберет в доме женщина, тебе же только облегчение.

– Не нада мне твово облегчания и духу чужого в нашем дому не надо.

– Может, ты и права, – миролюбиво соглашалась Мария. – Наверное, права. Ты старше – тебе видней.

– Тоды замолкнь, молодуха, – смеясь, отвечала на ее подколку тетя Нюся. Они постоянно подтрунивали друг над другом – это взбадривало их, давало им силы, а может быть, даже и продлевало им жизнь.

Помимо дома, тетя Нюся с любовью занималась своим огородом. Она содержала в образцовом порядке несколько грядок: под петрушкой и укропом, под перьевым и репчатым луком, под чесноком, под огурцами; выращивала понемножку и помидоры, зимой растила помидорную рассаду в теплом доме, отчего в комнатах приятно и терпко пахло молодой помидорной ботвою; росли у нее на огороде и болгарские перцы, и баклажаны, и морковь, и свекла; вот только капуста почему-то ей никак не задавалась, только-только кочаны набирали силу, как их поедали и продырявливали вредители; капусту на борщ приходилось покупать в соседнем городишке, а для зимней засолки выбирать особенно тщательно.

Были под присмотром тети Нюси и три яблони и три вишни, – словом, все то, к чему привыкла она еще на своей родной Николаевщине; небольшую полянку картофеля и то содержала тетя Нюся.

– Чё тот базар, тот магазин, свово хочется, своими руками добытого, – говорила она Марии, и та радовалась за свою компаньонку.

Не обладая большим запасом французских слов, но ловко жестикулируя, тетя Нюся могла подолгу разговаривать с садовником Полем о видах на урожай, о подкормках, о сортах овощей и фруктов, а вот росшие на вилле в изобилии декоративные «несъедобные» кустарники и сортовые цветы ее мало интересовали.

Однажды Мария даже хотела посмеяться над тетей Нюсей по этому поводу, но в последнюю секунду прикусила язык, побоялась, что обидит ее не на шутку.

Разделение всего растущего из земли на «съедобное» и «несъедобное» сложилось у тети Нюси не от черствости души и не от отсутствия чувства прекрасного, а от вековой жизни впроголодь многих поколений ее предков крестьян, смотревших на землю прежде всего как на мать-кормилицу; и на землю, и на все, выращенное на ней ради поддержания жизни. Конечно, был когда-то и у нее перед домиком на Николаевщине свой палисадник с высокими мальвами красного, розового, бордового цвета, с некрасивыми, пожухлыми днем и такими прелестными ночными фиалками, так сладостно дурманящими в тишине южной ночи; конечно, были в том палисаднике и ярко-оранжевые чернобривцы (бархатцы), и маргаритки, и куст сирени, и молодая вишенка, в пору цветения белеющая в темноте как надежда на вечную молодость. Но то было свое, родное, привычное с детства, а здешние средиземноморские цветы и кустарники как-то не грели ей сердца. Все эти олеандры с их лакированными листьями, огромные, но совсем не пахучие, словно бумажные розы, фикусы величиной с небольшое дерево, плетучие буденвилии с их розовыми цветами, пальмы и множество прочего – все это казалось тете Нюсе искусственным, и сколько ни рассказывал ей садовник Поль о здешних цветах и кустах, она оставалась к ним равнодушной, а всю любовь отдавала своим грядкам, возделанным своими руками, своим трем вишням, своим трем яблоням.

Летом Мария Александровна поднималась с постели до света, вставала следом за ней и тетя Нюся. Восход солнца компаньонки встречали на берегу моря. За томительно долгие годы своего житья-бытья на вилле Ave Maria они так и не встретили ни разу двух одинаковых рассветов: каждая новая минута восходящего над миром солнца была единственной и неповторимой.

Всякий раз на рассвете Мария входила в море и шла по песчаному дну долго, пока вода не подбиралась к подбородку, тогда она начинала плыть. Порой заплывала очень далеко.

Тетя Нюся в море не плавала, а ходила с палкой по берегу и сгребала в кучки нанесенные приливом водоросли. Не в пример Марии, плавала тетя Нюся плохо, едва держалась на воде, но, оставаясь на берегу и сгребая водоросли, тетя Нюся все время держала компаньонку в поле своего дальнозоркого зрения, хотя, конечно, не дай бог что, ничем бы не смогла ей помочь… смогла не смогла, а всегда была начеку.

– И что ты меня как козу пасешь, ходишь с палкой по берегу! – обычно смеялась Мария, обнаженная выходя из синего моря на берег во всем великолепии и силе хорошо сохранившейся, моложавой женщины за пятьдесят.