Я, стиснув пальцами камешек, зашептала слова призыва.

Дракон, рыча, снова окатил толпу внизу бесполезным огнём и попытался взлететь, но зал для него был слишком маленьким. Поэтому он мог только трясти головой, вхолостую плеваться огнём и реветь от боли.

Схема на стене почему-то оставалась только схемой. Мой призыв ушёл в никуда.

Задыхаясь от паники, я призвала ещё раз. И ещё.

И, когда стало понятно, что ничерта у меня не выходит, а Арман там внизу мучается — Арман, мой друг! — я, помедлив, сделала единственно возможную и очень глупую вещь: прыгнула к нему вниз.

Понятия не имею, что я хотела этим сказать. Безоружная и без духов я там нафиг никому не была нужна. Но смотреть, как Арман страдает и ничего не делать, я просто не могла.

Упала я удачно — как раз рядом с жертвенником. Точнее, сначала Арману на крыло (по соседству с какой-то химерой, до этого на него запрыгнувшей), а потом, скатившись, к жертвеннику. Лодыжку жгло огнём, что делать, я не знала. Спокойный, как удав, тип в капюшоне, повернулся ко мне, когда я попыталась встать, шагнул-подплыл ближе…

Это было как… как нырнуть в холодную воду. Сначала странно и неприятно, а потом привыкаешь, и пока в лёгких есть воздух, не хочется выныривать — вода же обволакивает так мягко, намного нежнее, чем воздух.

Я выпрямилась, не чувствуя совершенно никакой боли. Глубоко вдохнула и распахнула руки, точно они были крыльями. Ощущение громадной силы, чуть ли не абсолютного могущества захлестнуло, закружило голову. Кажется, я смеялась. От радости. Мне было хорошо, так хорошо, как никогда в жизни.

И, если бы в это "хорошо" не ворвался крик дракона, я бы, может, никогда и не вынырнула.

Существа, по-прежнему осаждавшие Армана, старались вовсю. Только те, что оказались ближе ко мне, отпрянули.

Я снова глубоко вдохнула и, моргнув, приказала:

— Прочь!

Слово прогремело по пещере, и на миг настала тишина, прерываемая разве что тяжёлым дыханием Армана.

А потом они поползли-полетели-побежали, кто куда, сжались, скорчились у стен пещеры, и я видела их жадные глаза, таращащиеся на меня из темноты.

— Госпожа…

— Алиска, что происходит! — мысленно выдохнул дракон.

Я вздрогнула, расслышав его голос — точно сквозь воду.

— Не знаю, но нам отсюда пора. Превращайся обратно, развязывай этого бедолагу, бери манускрипты и мы уходим!

Арман без возражений послушался.

Чокнутый на жертвеннике обмяк, хотя вроде бы был в сознании. Но, слава богу, не сопротивлялся, пока Арман его освобождал.

И всё это время дымчатые стояли и смотрели на меня. И:

— Госпожа… госпожа… госпожа…

А меня захлёстывали желания. Вот я возвращаюсь домой к Арману, наполняю его сокровищницу лучшими тайными манускриптами. Вот я врываюсь в монастыри к святошам и сжигаю их один за другим. Вот я забираю трон у брата, и все-все вокруг смотрят на меня с обожанием. Они любят меня, я больше одинока, и Арман рядом, и он тоже меня любит, и мне стоит лишь пожелать — это сбудется, совершенно точно…

— Госпожа…

— Алиска!

Я вздрогнула и затрясла головой. Поймав меня за руку, Арман, таща на плече неподвижного мужчину, поспешил к выходу. Я заковыляла за ними, всё ещё сомневаясь…

"Ты видишь только себя… Жалеешь только себя…"

Я до крови прикусила губу и сконцентрировалась на жуткой боли в ноге.

Желание не исчезло, но я уже не обращала внимания.

Дымчатые нас пропустили. Более того — мы очень быстро нашли выход. Заходящее солнце тонким, как игла, лучиком вело нас, и мы, наконец, выбрались наружу… И тогда гробницы вздрогнули. Я еле успела, придерживая чокнутого, взобраться раненому Арману на спину, а земля внизу заволновалась, затряслась и выпустила в воздух струю пара. Что было дальше, я не знаю, но люди рассказывают, на месте тех курганов теперь озеро. Конечно же, мёртвое и проклятое. И отчего-то окружённое колючими зарослями.

Ну, это ж бывает с курганами, да?

Чокнутого мы отпаивали в ближайшем трактире, до которого Арман сумел дотянуть. Сам дракон в обнимку с манускриптами ("Моя прелесть!") валялся на кровати, не забывая в нужных местах стонать от боли (если ему казалось, что стало уж очень тихо).

— Ведьма, отвяжи меня! — были первые слова чокнутого, когда он смог ворочать языком.

Я без сил опустилась на пол перед привязанным к стулу пленником.

— Ага, щас! Чтобы ты на меня снова с мечом бросился. Нашёл дуру.