– Ваше преподобие, - включилась директриса.
– Вы своей волей вправе добавить сколько угодно. Хоть тысячу! За её прегрешения всё будет мало.

– Ну, что же, дочь моя... Сомнения – грех тяжкий. Да ещё усугублённые развратом!.. Тридцать пять! – провозгласил преподобный, хлопнув ладонью по столу.

– Ва-аше преподобие-е!.. – в ужасе заскулила Розалия, ожидавшая лишь двадцати ремней, как было объявлено на построении.

– Молитесь, дочь моя, - преподобный сделал отстраняющий жест. – Наши послушницы должны смиренно принимать любое наказание.

Директриса молча указала ей на кресло. Сёстры подхватили несчастную и перегнули через его спинку так, что голова её уткнулась в кожаное сиденье, а крепкая попа высоко поднялась над креслом. Хозяйка этой попы, сжав ягодицы, принялась горячо молиться святой Бригитте, с ужасом ожидая первого удара.

 – Не вздумай только орать, - сказала директриса и обернулась к механику.
– Франко! Послушнице Розалии Смит – тридцать пять ремней. Если будет кричать – добавим ещё.

Первый удар ожёг Роз, но не произвёл сильного впечатления – она ожидала большего. Второй пришёлся по следу первого и ожёг сильнее, она даже взвизгнула. Потом удары посыпались один за другим, и попу стало жечь как на сковородке.

Роз, изо всех сил сдерживая вопли, терпела и молилась, молилась и терпела... «Матушка заступница святая Бригитта, спаси и защити! Помоги мне всё стерпеть, помоги не закричать, а то ещё добавят...»

Кто-то из сестёр-наставниц считал удары вслух, и Роз, кусая губы и молясь, одновременно прислушивалась, долго ли ещё до конца?

Заинтересовавшийся преподобный встал и, сохраняя торжественный вид, приблизился к креслу, над которым летал широкий ремень, раздавались звонкие шлепки, и дёргалась из стороны в сторону уже совершенно красная попа юной послушницы.

– Так, так её, - довольно кивал он, помахивая в такт рукой. – Замечательно!.. Просто воочию наблюдаешь, как с каждым благотворным ударом грешница становится всё чище и чище...

Матушка Элеонора, внимательно следившая за его лицом, поняла, что пока святому отцу всё нравится.

...Всё когда-нибудь кончается. Роз неожиданно ощутила, что порка прекратилась и её больше не удерживают. Тяжело дыша, она подняла красное, потное лицо и выпрямилась.

Все с любопытством смотрели на неё. В глазах каждого был вопрос: «Ну, как?»

Она осторожно притронулась к ягодицам. Они горели огнём, но... было терпимо.

– Повернись, - приказала директриса, и, разглядывая её красный зад, удовлетворённо заметила:

– Прекрасный результат... Не правда ли, ваше преподобие?

– О, да! – отвечал немного глуховатый попечитель. – Весьма красный... Ну, что же, дочь моя! Ты хорошо осознала свои проступки?

– Да... Спасибо, ваше преподобие, - отвечала Роз и в растерянности сделала книксен.

Все сёстры засмеялись, и даже сам преподобный улыбнулся.

– Вот и славно, милая. Больше не греши. Ступай!

– И скажи, пусть заводят следующую, - добавила матушка.

И Розалия, держась обеими руками за ягодицы, направилась к двери...

* * *

В приёмной сидели ещё пять послушниц, среди которых была и маленькая Джейн, которой тоже не повезло: ей за «разврат» с Розалией Смит назначили шесть ремней. Одна из провинившихся, белокурая Николь Уоллес, считавшаяся в пансионе первой красавицей и обвинённая в «высокомерии и дерзости», стояла уже без панталон: её трясло от страха. Три дюжие тётки из обслуги, готовые хватать и тащить любую, были наготове.

К Розалии, у которой всё уже было позади, устремились подруги по несчастью.

– Ну как, Роз, больно?..
– Джейн взяла её за руку, сочувственно заглядывая в глаза.

– Ничего, - скривилась Роз, поглаживая ягодицы.
– Терпимо.

– О-о, красная какая!.. – ахала Джейн, осматривая её попу. – После двадцати-то...

– Его преподобие мне добавил... за разврат с тобой, – улыбнулась Роз, и тихо шепнула: - Гад он! А ты говоришь, добрый...

– Он и мне добавит! – ахнула Джейн и заплакала.

– Не бойся, дурища, не добавит, - Роз обняла её. – Тебе не за что. Шесть как назначили, так и получишь - а это чепуха! Главное, молчи в тряпку и молись Бригитте.

Осторожно надевая панталоны на горевшие огнём ягодицы, Роз повернулась к белокурой красотке Николь, которую в пансионе считали гордячкой и «принцессой».

– Ты следующая?.. – спросила она, оглядев её белоснежную задницу.

– Я-а-а... – дрожа, отвечала та.

 - Выше нос, красотуля! – ухмыльнулась Розалия и, подойдя ближе, заговорила тихо. – Ты знаешь что... Ты, как зайдёшь, преподобному-то улыбнись... так как-нибудь... ну, глазки сделай... и, главное, не забудь книксен, поняла? Он же мужчина!..