сплюнул:

– Крепостная, брат, орудия. По крепостям бить. Видал такие?

Признаться, этаких пушек я и не видывал.

А смазчик, шельма, глядит на меня и в глаза смеется: вот, мол,

теперь и ты, хоть и боец Красной Армии, а стоишь столбом. Ничего ведь

не смыслишь в артиллерии!

Я, не отвечая ему, достал табак и стал для виду крутить папиросу.

"Надо, - думаю себе, - перевести разговор на что-нибудь другое,

мне знакомое, например на динамит".

Но тут кстати подошли несколько железнодорожников - они уже,

видно, закончили приборку.

– Ты что это опять брешешь, Васюк? - лениво сказал рослый

железнодорожник с синим кантом на обшлагах. Он присел на лафет.

– Заладила кукушка про ястреба - крепостная да крепостная... -

усмехнулся другой.

– А если эта орудия осадного действия или, например, для дальнего

боя?
– сказал третий.

Все подтрунивали над смазчиком. Разгорелся спор. И тут я увидел,

что железнодорожники, да и сам смазчик, тоже ничего не понимают в

пушке.

"Вот так, - думаю, - бравый народ собрался! Кто же стрелять-то

будет?"

Я пошел от них в сторону и вдруг поскользнулся о что-то круглое,

какой-то бочонок. Гляжу, а это снаряд. Возле борта, накрытые

брезентом, лежат приготовленные снаряды.

Я сразу присел, чтобы измерить снаряд.

Ни аршина, ни фута у меня под руками не было, и я пустил в дело

саперную мерку. Сапер весь из мерок состоит: руки, ноги, пальцы - у

него не руки, не ноги, не пальцы, а меры длины. Ступня в

красноармейском сапоге - фут, шаг или вытянутая рука - аршин, а пальцы

– дюймы и вершки. У сапера заранее все вымерено. Мало ли при постройке

моста или блиндажа случится: сломаешь или обронишь раскладной аршин -

не бежать же в обоз за новым!

Я приложил к задку снаряда мизинец - средним суставом. Средний

сустав мизинца - дюйм. Шесть суставов - шесть дюймов. Вот он какой

калибр - шестидюймовое орудие!

– Ничего себе пушечка! - Я стал откатывать снаряд к борту.
– Вот

эта долбанет так долбанет!

– Долбай, да только не по ногам, - вдруг услышал я над собой

сипловатый голос.

Я выпрямился. Прямо передо мной на борту сидел, свесив ногу,

матрос. Обветренное, словно дубленой кожи, лицо, зеленоватые глаза,

прищуренные щелочками. "Заветный", - машинально прочитал я надпись на

бескозырке. Буква "ять" закрашена чернилами, как отмененная в новой

советской азбуке. Так что в золотом ряду букв образовалась брешь, но

все-таки можно было прочесть надпись.

Я отступил, толкнув снаряд в сторону.

– Вот мы и в кубрике, - сказал матрос и расстегнул бушлат. -

Кажись, сюда попал. Здесь, что ли, собираются, которые из штаба?

Он перетянул через борт корзину моченых яблок и спрыгнул с ней в

вагон.

– Закусывай, артиллерия, до обеда еще далеко, - сказал матрос,

устанавливая корзину на лафете, и сам первый взял яблоко. - Вы уж,

ребята, извиняйте, что я без винтовки. Проспал, пока выдавали. Сон

мне, ребята, приснился...

Матрос помолчал, почесывая за ухом и оглядывая исподтишка

слушателей.

Все с любопытством уставились на него.

– Сон приснился, братишки... - Матрос сел на ящик. - Про моего

шкуру-офицера сон, который от моей руки в Черном море утоп... В

городе, слышу, тревога, и соседи уже повскакали, а я лежу, мне нельзя

глаз раскрыть. Досмотреть хочу. Интересно, думаю себе, чем этот сон

кончится. Все ли правильно будет? Так и проспал винтовку. А теперь вот

– совестно сказать - с мочеными яблоками пришлось против петлюровского

кулачья выйти. Уж извиняйте, товарищи...

Железнодорожники, ухмыляясь, слушали беспечную болтовню матроса.

– А вы часом не артиллерист? - осторожно справился смазчик. - А

то вон - к пушке...

– Мм... Нет... нет! - замотал матрос головой, жуя яблоко.
– В

рейс с вами схожу - дома-то скучно сидеть, когда вражья сила в город