словно медные, усы. Одет он был в домотканую рубаху из суровья, с

украинской вышивкой.

Я ждал, что будет дальше.

А он уже проворно вскинул на борт ноги и спрыгнул в вагон,

шлепнув подошвами о железный пол. Он был в калошах на босу ногу. В

руках бородач держал кочергу.

Вскочив в вагон, он сразу обернулся и крикнул еще кому-то за

бортом:

– Влазь!

Через борт перевалился здоровенный парнище с круглой стриженой

головой. На нем были порыжевшие сапоги и латаная розовая рубаха.

Парень встал, глянул на людей, на пушку - и заробел, прижался к борту.

– Не обидят, дура. Бачишь, тут свои, товарищи, - сказал бородатый

и, переложив кочергу из правой руки в левую, стал обходить всех,

здороваться.

– А вы кто такие? - остановил я старика. - Чего тут надо?

Документ!

Старик, не говоря ни слова, закивал согласно головой, сразу сунул

кочергу молодому и полез себе под рубаху. Долго рылся он в каком-то

потайном кармашке на груди, наконец вытащил документ. Я расправил

затертую бумажку. "Предъявник цього..." - стал я читать. В документе

было сказано, что это селянин, из середняков, теперь погорелец. Хату и

двор его со всем добром сожгли весной петлюровские банды.

Я был смущен тем, что накричал на него.

– Надо вам, товарищ, идти в ревком, - сказал я, стараясь

загладить свою оплошность. - Сочувствуем. Рады бы и сами пособить, да

видите - солдаты...

– Та на що ж мени тое способие? Я вас молодых всих здоровше!

Старик засмеялся, показав из-под усов крепкие зубы, и, вертя

передо мной своими дюжими руками, пыльно-серыми на ладонях, сказал,

что он каменотес, - ушел от своего погоревшего хозяйства и ломает

камень в карьерах по реке Бугу. Молодого парня в розовой рубахе он

назвал своим племянником.

– Оби-два камень рушим... А жинка с дитями - по соседям...

Не перебивая старика, я все же помаленьку выпроваживал его из

вагона.

– А ты, товарищ, видать, много бумаги читаешь, - вдруг с усмешкой

сказал старик.
– Глядел, да недоглядел, что писано в документе.

– То есть как недоглядел?

Я взял у него бумажку и вместе с железнодорожниками стал

перечитывать.

– На обороте, глядите, - сказал каменотес.

Я перевернул бумажку и тут на уголке увидел карандашную пометку

комбрига: "Принять на бронепоезд. Теслер".

Все посмотрели на старика.

– Так чего же ты вола вертишь? - запальчиво сказал рослый

железнодорожник с синим кантом. - Вот эти дядьки всегда так: балачки

да разбалачки, словно свататься приходят, а дело за пазухой лежит...

Тут бой сейчас, понимаешь или нет? А ты канитель тянешь!

– А я своим розумом живу. У тэбе не позычу, - сказал старик, даже

не взглянув на железнодорожника.

Железнодорожник опешил и не сразу нашел, что ответить.

Наконец он выговорил медленно, нажимая на каждое слово:

– Що вин дурень, так про це и ридна маты скаже...

– У тэбе розуму богато, та вдома не ночуе! - сразу отрубил

старик.

– Да ну вас... обождите вы!.. - смеясь, вмешались в перепалку

остальные железнодорожники. - Ты на какую должность-то прислан,

товарищ? Что умеешь делать?

Каменотес с минуту еще гневно глядел на рослого с синим кантом,

потом сдернул с себя шляпу, смял поля так, что затрещала солома, и

нахлобучил шляпу на самые брови.

– Какой ты, товарищ, специальности? - повторили вопрос

железнодорожники.

– Артиллерист, служил действительную, - сказал старик веско, все

еще хмурясь...

Вот этого уж никто не ожидал... Артиллериста сразу обступили, все

наперебой заговорили с ним и тут же, подхватив его под руки,

торжественно повели к пушке. Но старик освободился от облепивших его

рук.

– Ну-ну, берись, давай показывай, как она, окаянная, действует, -

торопили каменотеса. - Да сбрось чехлы-то! Ничего, ничего, снимай, мы

их потом опять наденем...

Каменотес не спеша расстегнул пряжки на чехлах, спустил их один