Был рассвет. За ночь мы почти вплотную подобрались к высоте

"46,3" - плешивой, разбитой ветрами песчаной горе с одиноким деревцом

на вершине. Сразу за горой находились петлюровцы.

Я полз с телефоном. Никифор, мой телефонист, не отставал от меня,

волочил по земле катушку и разматывал провод.

Для своего наблюдательного пункта я выбрал возвышенное место у

полотна железной дороги. Отсюда можно было взять дистанцию до горы

напрямик, по телеграфным столбам.

Плешивая гора была в версте от меня, а поезд стоял в двух верстах

позади, скрытый за поворотом дороги.

Я только что проводил с НП комбатра-2. Он сам разметил мне цели,

помог сделать расчеты и вообще дал советы, как лучше действовать.

Мне оставалось только передать данные для стрельбы на поезд

матросу. Никифор сел к телефону, я стал диктовать ему по записке:

– Цель номер один - гребень высоты. Дистанция - семьдесят

делений...

– А по столбам у вас просчитано?
– перебил по телефону матрос.

– Просчитано, - сказал я, сам взяв трубку. - Пиши дальше, да

поживее. Дистанция семьдесят. Поворот орудия вправо от линии фронта на

два тире ноль-ноль делений угломера.

– Есть, записано, - пробурчал через минуту матрос.
– Цель номер

два какая?

– Цель номер два - пункт выхода железной дороги из-за высоты...

– Ага, понимаю.
– Матрос одобрительно крякнул в телефон.
– Это на

случай, если тот бронепоезд, с башнями, сунется. Толковая цель номер

два, толковая... Сам подам снаряд в орудие!

Я отвел трубку в сторону и нажал кнопку аппарата, чтобы прервать

его разглагольствования.

– Вот ты, Федорчук, болтаешь языком, - сказал я, - и как раз не

то запишешь. Пиши: дистанция - девяносто пять. Слышишь? Наоборот не

запиши, а то как раз по наблюдательному пункту снаряд влепишь!

– Пишу, пишу, девяносто пять...

Наконец матрос записал все, что нужно; я положил трубку на

аппарат и стал свертывать папиросу.

У меня дрожали руки и колени: шутка сказать - проползти этакий

косяк открытым местом, по полю! Но тревоги бессонной ночи теперь

остались позади. Я замечал уже не раз: какой бы тяжелый бой ни

предстоял, но если к нему изготовишься вовремя и на бронепоезде у тебя

все в порядке, сразу делается легко и спокойно.

Прислонившись головой к столбу и покуривая, я стал наблюдать за

молодым сосняком под горой. Там, собрав ударную группу из лучших

бойцов, красноармейцев и рабочих, находился сам комбриг. Он должен был

дать перед атакой ракету.

Никифор, проверив в последний раз телефон, растянулся около меня

на спине и глядел на пробегавшие облака.

– Так, значит...
– сказал он и, пошарив рукой вокруг себя, сорвал

травинку. - Станцию, значит, Жмеринку обороняем. Никак уж нам эту

станцию отдавать не приходится... Магистральная!

Он повернулся со спины на живот и поправил на себе фуражку.

– А что, товарищ командир, правду говорят, что к нам на поддержку

курсанты из Киева идут?

– Разное, Никифор, говорят...

– А хорошо бы, чтоб пришли. У меня там братишка. Год уже как не

видались...

– Ну, верно? У тебя брат курсант?

– Курсант, - кивнул Никифор.
– Первой роты и первого взвода! Он у

нас кузнец, во - в плечах! Однажды в деревне немцы стояли, так он с

одним ручником - молоточек такой легонький - на самого обера вышел.

Вот ребята наши в поезде не верят, а какой же мне интерес врать?

Я смотрел не спуская глаз на сосняк, чтобы не пропустить ракету,

старался подавить в себе волнение, которое всегда мучительно перед

боем. А Никифор не спеша продолжал говорить.

Он рассказал, что их в семье три брата и все в Красной Армии.

Старший брат, кавалерист, служит в отряде Григория Ивановича

Котовского (Котовский действовал где-то от нас неподалеку). Второй

брат, курсант, в Киеве.

– А я вот при вас, - сказал Никифор, задумчиво перекусывая