по разным направлениям кроме моего действовали еще два советских

бронепоезда. При отходе комбриг подчинил их мне, и один из них я

поставил в конце колонны, замыкающим, другой - в ее середине. Своему

поезду я поставил главную задачу - идти в голове и с боями пробивать

дорогу для всех эшелонов.

Заканчивая осмотр колонны, я увидел из седла, что мой бронепоезд

стал длиннее. Что бы это значило? Пришпорив коня, я постепенно

разглядел вагон-платформу; на ней был устроен бруствер из мешков с

землей, а в пролет выглядывала трехдюймовая пушка. Платформа была

прицеплена к пулеметному вагону, она-то и удлинила поезд.

Я очень обрадовался такому "подкидышу". Было у меня одно орудие -

и вдруг два! Притом они отлично дополняют друг друга: огонь гаубицы

сокрушительный, но сектор обстрела узок, а трехдюймовка, при своем

коротком лафете, может свободно поворачиваться в вагоне туда и сюда;

она встретит врага и бортовым огнем. Ловко получается! Однако где же

это мои ребята расстарались: такие вещи, как пушка, под ногами не

валяются.

Остановив лошадь перед платформой с мешками, я спросил, кто тут

есть, и тотчас из-за бруствера выглянули бойцы. Но незнакомые. Один из

них, высокий чернявый парень, ловко перемахнул через бруствер, встал

на краю платформы и, козырнув, представился. И этот умелый прыжок, и

начищенные до блеска сапоги, и умение свободно, но вместе с тем по

уставу держать себя - все это показывало, что передо мной не новичок,

а опытный солдат из старослужащих.

– Давид Кришталь, - назвал он себя, - артиллерист-наводчик!
– И

объяснил, что орудие принадлежит 2-й полевой батарее, но временно

прикомандировано к бронепоезду.

Все стало ясно. Это мой наставник по артиллерийской премудрости,

комбатр-2, посылает мне поддержку в трудный час... Взволнованный, я

подумал: но ведь и самим батарейцам предстоит вырываться из вражеского

кольца, и не известно еще, кому солонее придется - нам на линии или

бойцам бригады в их схватках с врагом... При этой мысли я вдвойне

оценил самоотверженную помощь артиллеристов.

И вот начался наш поход во вражеском кольце... Главные силы

бригады пробивались к Виннице стороной, атакуя врага там, где

подсказывала обстановка, и грохот боя временами настолько удалялся от

нас, что казалось, комбриг уже забыл про поезда, а маневрирует где-то

по лесам и балкам, неся тяжелые потери в неравном бою. Связь со штабом

то и дело прерывалась, и тогда мы томились в догадках, подозревая

самое худшее... Всякую минуту враг мог кинуться к вагонам, чтобы

разграбить их, и тогда неминуемо побоище и здесь, у железной дороги.

Чтобы не быть застигнутым врасплох, я в подозрительных местах

останавливал колонну и высылал с бронепоезда разведчиков.

Мои бойцы, издерганные боевыми тревогами, осунулись, пожелтели:

глаза у всех ввалились. Но как оживлялись все, когда комбриг вдруг

требовал от бронепоезда огня!

В таких случаях появлялся ординарец на взмыленном коне.

Разгоряченный конь не мог успокоиться, пританцовывал, и ординарец,

изловчившись, кидал мне записку в вагон через борт. А там - указание

целей по карте... Артиллерийский расчет, не дожидаясь команды,

выстраивался около орудия; мгновение - и гаубица, круто подняв ствол

для дальней дистанции, с ревом кидала двухпудовики в поддержку нашим

пехотинцам. Случалось, я тут же вводил в дело и прикомандированную

пушку. Тогда Малюга после каждого гаубичного выстрела перевешивался

через борт и поглядывал, как действуют на задней площадке батарейцы.

– А что, небось ловко работают? - говорил, поплевывая на руки и

подавая заряды, Федорчук.

Старик отмалчивался, только хмурил свои мохнатые, выгоревшие на

солнце брови.

– Эх, - вздыхал матрос, - нам бы таких мастеров... На бронепоезд

бы, в команду...

Малюга наотмашь дергал шнур, и грохот выстрела прерывал беседу.

В эшелоне ехали сотни людей, о которых мы, фронтовики, до сих пор