каждого вновь подходившего.

Бойцы заговорили о походах. "Проскуров", "атаки у холмов под

Проскуровом", "Жмеринка", "высота 46,3" - упоминали бойцы знакомые нам

места. Многие кивали при этом на орудие. Бескровные, изможденные лица

раненых все больше оживлялись, а один из бойцов, при шумном одобрении

товарищей, вскарабкался к орудию и, заглянув в жерло, похлопал орудие

по его широким щекам, как закадычного друга-приятеля.

На нас, сидевших в блиндаже, раненые не обращали никакого

внимания.

Боец без ноги за все время беседы не проронил ни слова. Он стоял,

опершись обеими руками и подбородком на костыль, и задумчиво глядел на

орудие.

– Экая красавица!..
– вдруг сказал он, не сводя глаз с гаубицы.
–

И хату ей поставили, а она будто у окошка... Чисто Гандзя!

Мой начальник артиллерии Малюга несколько раз уже порывался

прогнать раненых от орудия, но мы его осаживали. А тут уже он не

стерпел, выглянул из-за щита и, строго взглянув на раненого, сказал

веско:

– Какая тебе "Гандзя", ежели она шестидюймовая орудия!.. Понимать

надо - шестидюймовая орудия, гаубица!

– Да я ж то и говорю! - крикнул раненый, смеясь в глаза нашему

начальнику артиллерии.
– Говорю: голубица, Гандзя!..

Раненый подковылял поближе к вагону.

– Чего насупился-то, борода? Али песен не певал? А я вот, гляди,

и без ноги, да пою!.. Есть у вас запевала?

– Есть, есть!
– бойко ответили мои бойцы, высовываясь из блиндажа

и подталкивая вперед Никифора.

– Есть, - сказал Никифор и покраснел.

– "Гандзю", песню, знаешь? - деловито справился раненый. -

Запевай. Голубице вашей споем. Она у вас заслуженная...

Мои бойцы разместились вокруг орудия. Раненые стали в кружок

внизу.

Никифор обвел всех взглядом и поднял руку.

– Обожди-ка, - сказал матрос и крикнул вниз, раненым: - Нет ли,

друзья, гармошки? Может, тальянка или русская, мне все одно...

– Вот чего нету, того нету!
– вздохнул безногий боец.
– Сами без

гармошки страдаем... А вот голосов прибавить можно!

Он повернулся вокруг своего костыля и закричал:

– Э-гей, сестрицы! Ходите сюда с хороводом... Да цветиков

попутком насбирайте... Поболее несите цветов!

А бойцы уже грохнули звонкую песню:

Гандзя люба, Гандзя кыця,

Гандзя славна молодыця

– Голубица... Славна голубица! - подправлял на каждом куплете

раненый боец, а потом так и пошло: "голубица".

На песню группами подходили от эшелона любопытные. Но, узнав, что

и кому поется, сами становились в кружок и подпевали.

Вскоре около бронепоезда образовался хор голосов в двести.

Так славили нашу гаубицу.

А она, вся убранная цветами и зеленью, стояла суровая и грозная,

готовая каждую секунду смертоносным вихрем встретить врага...

– Что ж, теперь дело за небольшим, - сказал матрос, когда мы

двинулись дальше.
– Остается только в паспорт имя вписать.

На первой же остановке он пошел в вагон к начальнику снабжения и

раздобыл у него баночку сурика. Взял кисть и вывел по бортам вагонов и

на будке паровоза жаркие крупные буквы:

ГАНДЗЯ

Так бронепоезд стал крестником красноармейцев.

x x x

Только на четвертые сутки, после яростной рукопашной схватки под

Винницей, нашей бригаде удалось наконец пробиться через вражеские

заслоны. Вышли из кольца и мы с бронепоездом, вытянув за собой

многоверстовой эшелон.

Разорванный фронт красных частей был восстановлен. Оба полка

бригады, кавэскадрон, отряды рабочих, батареи, повернувшись лицом к

врагу, снова стали на позиции. А эшелон продолжал движение в тыл. От

Винницы мы его уже не сопровождали - тут дорога была свободна до

самого Киева.

Состав за составом, шестнадцать поездов, набирая ход, двинулись

мимо бронепоезда. Нескончаемой чередой замелькали вагоны - красные,

зеленые, сине-желтые, белые, с окнами и без окон, с людьми, и грузом.