Раненые красноармейцы, доктора, санитары, банщики, пекари,

каптенармусы - сотни людей махали нам из окон, кричали, иные

выскакивали на площадки вагонов, иные карабкались на крыши, чтобы еще

и оттуда помахать бронепоезду шапкой.

Паровозы эшелона, прокатывая мимо, приветствовали бронепоезд

гудками. Наша "овечка" пронзительно ревела в ответ, обдавая всех

теплыми брызгами пара. А мы - вся команда - стояли шеренгой, руки по

швам, гордые своим поездом и друг другом, счастливые...

Взметая пыль, полным ходом пронеслись поезда. Наконец

стукнул-грохнул последний из семисот вагонов, и через минуту и этот

поезд пропал вдали. Замирая, прогудел гудок паровоза...

Матрос выступил из шеренги.

– Все прошли? Ты пересчитал, товарищ командир?

– Пересчитал. Все.

– Все, все, - заговорили кругом, - все шестнадцать! Как партию

приняли, так и сдали - в целости, сохранности.

Особенно тепло мы распрощались с батарейцами. Бронепоезд, сделав

маневр на станционных путях, подогнал площадку с пушкой к каменной

разгрузочной платформе. Тут уже стояла в сбруе четверка артиллерийских

лошадей. Вручную мы выкатили трехдюймовку на мостовую, и артиллеристы

приподняли ее за хвост, прицепили к тележке, "передку". Потом подошли

прощаться. Я каждого расцеловал и поблагодарил за братскую помощь,

оказанную нам в походе.

Ездовые пришпорили лошадей, загремела, сотрясаясь на ухабах,

пушка, и Кришталь, усевшись на передке, обернувшись, крикнул:

– В гости буду!

А ребята ему в ответ:

– Не в гости, а насовсем! Нам такой мастак, как ты, нужен!

Командир зачислит тебя на бронепоезд!

По правде говоря, бойцы угадали мое желание. "На одном Малюге

держимся, - подумал я. - А если его ранит? У артиллерийского прицела

заменить его некому".

И я написал рапорт комбригу с просьбой откомандировать наводчика

Кришталя из 2-й батареи на бронепоезд. Но, может быть, комбатру-2

самому не хватает людей? Или - мало ли какие у человека соображения, -

может быть, ему удобнее отпустить на бронепоезд не этого наводчика, а

другого... Короче говоря, прежде чем подавать рапорт, следовало

повидаться с комбатром.

Машинист Федор Федорович, обжигаясь и поплевывая на пальцы, снова

обвертывал тряпкой гудок паровоза: проводы окончены, мы возвращались

на позицию.

В этот день жмеринские железнодорожники подали мне сообща

докладную - они просились служить на бронепоезд.

Я принял всех - их было семеро - и внес железнодорожников в

список отдельной графой: "Ремонтная бригада".

В команде бронепоезда стало двадцать бойцов.

x x x

Наши войска развернули теперь фронт к востоку от Винницы, в

районе узловой станции Казатин. Но противник не дал нам времени

укрепиться и снова крупными силами повел наступление.

Бой завязался сразу по всему фронту.

Население окрестных сел и местечек было застигнуто врасплох. По

всем дорогам к Киеву потянулись беженцы - с наскоро увязанным домашним

скарбом, с волами, коровами, но без хлеба. Хлеб остался в скирдах на

полях. На другой день боя это уже были только костры... Зерно в

скирдах тлело долго и упорно. По этим огненным знакам артиллерия вела

ночную стрельбу.

Крестьяне толпами собирались у штаба бригады и просились

добровольцами в наши части. К ним выходил всегда сам Иван Лаврентьич.

Но не для каждого из них находилась в бригаде винтовка... А безоружные

люди - какая от них помощь?

За весь месяц еще не было таких жестоких боев, какие завязались

под Казатином. Мы потеряли счет дням, счет суткам. В дыму и угаре боев

не видели солнца. Час от часу таяли силы бойцов, но, казалось, вырви у

бойца винтовку - он будет отбиваться кулаками, свали его - он вцепится

ногтями, зубами; умрет, но не отступит перед врагом!

Уже не за отдельные станции шли бои, даже не за крупный

казатинский узел, - здесь, под Казатином, решалась судьба самого