"максимов" были не железные, как обычно, а медные.

"Пройдешься, - писал он, - тряпочкой с мелом - все заблестит..."

Не упустил и боекомплект назвать, который держали в броневике:

десять коробок с лентами.

А вот письмо из Оренбурга. Автор начинает с того, что у него с

1917 года в сохранности личные документы. Был мастером в петроградских

бронесборочных мастерских. А теперь мастер на заводе, строит паровозы.

И вдруг признание: "Имею на руках фото дорогой машины".

Музей сразу же ему телеграмму: "Высылайте фото. Используем -

возвратим".

А человек и замолчал. Видать, опасался, как бы фотография не

пропала в дороге...

Письма, письма...

А живые свидетели исторических событий!

Особенно волнующими были встречи у броневика ветеранов революции.

Иные еще с первых октябрьских лет потеряли друг друга из виду.

Приходят к броневику как незнакомые, а уходят обнявшись.

В книге отзывов ветераны твердой рукой ставили:

"Да, он самый", "Свидетельствую ответственно: подлинный".

А Огоньян - его слово? Установили, что Мирон Сергеевич жив, живет

старик на юге, среди виноградников... Но почему же Огоньян не

откликнулся на широкие публикации в газетах о том, что броневик,

спустя с памятного дня, 3 апреля 1917 года, больше чем двадцать лет,

найден, - публикации, вызвавшие поток писем с разных концов страны?

Мирона Сергеевича приглашали в Ленинград, к нему ездили посланцы

музея, однако он не тронулся с места. Между тем по фотографиям в

газетах можно судить, что человек на ногах, даже, видно, трудится на

виноградниках... Впрочем, вопросы эти к историкам. Быть может, при

дальнейших их розысках будет и ответ.

x x x

Явился в музей некий Федоров Василий Константинович. Приехал он с

Урала, из горнозаводской глуши. Еще по дороге в поезде услышал он, что

ленинградцы разыскали броневик, послуживший первой трибуной Ленина по

возвращении из эмиграции. Однако не поверил, решил, что это пустая

болтовня.

Но здесь, в Ленинграде, подтвердили, что машина найдена.

– Так что пришел, - говорит, - удостовериться: неужто в безбожной

нашей стране да явлено чудо? - Потом: - Знавал я этот броневик. Еще в

царской казарме, в манеже, довелось с ним познакомиться. Второй руль

мастерили. С инженером Фатеевым... Может, слыхали про Фатеева -

свойский мужик, не брезговал руку солдату подать... Жив ли он?

Штин и Домокуров во все глаза уставились на посетителя. Держался

он развязно, сам черный как жук. Небрежно предъявил документы.

Так обнаружилось, что в музей собственной персоной пожаловал

Вася-прокатчик.

Домокуров кинулся было к телефону, чтобы сообщить новость

профессору, но Штин удержал его: "Успеется".

– А я ведь и в бою на "Двойке" участвовал, - лениво, словно о

чем-то для него обычном, поведал посетитель. - На площади, когда

Зимний атаковали.

И поведал Прокатчик про случай, который в музее еще не был

известен. Вот он, этот случай.

x x x

Зимний дворец. 1917 год. Ночь на 25 октября.

Во дворце заперлось, забаррикадировалось Временное правительство.

Площадь перед дворцом зловеще пуста, а на прилегающих улицах

толпы людей. Это не гуляющие. Здесь рабочие, матросы, солдаты.

Изготовились. Ждут. На штыках у них - приговор истории.

Но перед тем как начаться штурму, на Морской под аркой Главного

штаба, произошло событие, совсем малоприметное среди того огромного,

что совершалось вокруг.

Здесь в числе красногвардейцев, поеживаясь от непогоды, стоял с

винтовкой Василий Федоров. Поругивался, чтобы согреться.

Вдруг видит - за косяком каменной арки в укрытии броневик. На

выпуклости башни крупная белая двойка.

"Неужели, - взволнованно подумал солдат, - тот самый? С которого

товарищ Ленин еще в апреле..."

Протолкался к каменной арке.