Лешку, поцеловал его и подтолкнул к забору.

– - А может, Матвей здесь от партизан, в разведке?
– - спросил Лешка.

– - А если нет? Иди, Леша, до встречи.

В темноте Лешка не видел его лица, но почувствовал, что Сергей

улыбнулся. Лешка перелез через забор, но, прежде чем войти в густой

кустарник, обернулся. Он увидел, как мелькнула над забором бесшумная тень,

потом слабо треснул сучок, и стало тихо.

24

Пашка действительно весь день просидел в школе. Сначала топил печи,

потом слонялся без дела, сидел у Житухина. Играли в карты -- в дурачка.

Житухин шепотом сказал, что есть еще задание на карточки для десяти

человек и что он их отпечатает, как договорились. Житухин громко шептал, и

глаза у него горели азартом.

– - Передай, -- шептал он, -- что я теперь основной фон усиливаю, он

через несколько дней потемнеет, а печать выцветет. Это будет исключительно

заметно!

– - Ладно, вечером передам, -- сказал Пашка. Он ждал своего часа, был

вял и неразговорчив.

Когда стемнело и пришло время топить вторично, Пашка оживился. Он зашел

в комнату Краузе, чтобы растопить печь, но майор одевался и выгнал его.

Пашка растапливал вторую печку в коридоре, когда Краузе прошел мимо него.

Майор был в теплой куртке и меховой шапке.

Обер-лейтенант Курт последние дни из кожи вон лез, чтобы выслужиться

перед майором. Он работал и вечерами, все время попадался майору на глаза с

озабоченным видом и какими-то бумажками в руках. Сейчас он проводил майора

до двери, услужливо распахнул ее. Майор брезгливо поблагодарил.

Обер-лейтенант ушел в свою канцелярию, а Пашка подождал немного и с

ведром и совком в руках пошел в кабинет майора. По коридору, заложив руки за

спину, прохаживался дежурный унтер-офицер с большой кобурой на поясе. Пашка

деловито открыл дверь в кабинет, вошел. Было темно, он зажег керосиновый

фонарь и поставил его на пол. Дрова и растопка были сложены загодя на

железном листе у печки. Пашка стал выгребать золу в ведро. Выгреб до

половины и прислушался. Шаги были далеко, в той стороне коридора.

Пашка бесшумно метнулся к коробкам, торопливо открыл верхнюю. В ней

рядами лежали тушки синиц. Пашка подцепил ватную подстилку, отогнул ее --

ноготь скребнул по картонному дну, Пашка и так вертел коробку, и сяк, пока

догадался смерить ее глубину. Сверху палец уходил в нее до половины. А когда

приложил палец снаружи, то сразу увидел: коробка была толстой, почти на всю

длину пальца. Значит, двойное дно.

Шаги дежурного были уже у самой двери, Пашка прикрыл коробку и бросился

к печке. Стал догребать золу. Дверь открылась, дежурный посмотрел на Пашку,

обвел глазами комнату и закрыл дверь.

Шаги стали удаляться -- Пашка снова был у коробок. Он достал из кармана

короткий сапожный нож и резанул внутри вдоль стенки коробки. Торопясь,

отогнул картонное дно и просунул палец...

Есть! Он выдрал дно, тушки посыпались на стеллаж. Под верхним дном

лежали стопки бумаг. Бросились в глаза фотокарточки, как на документах. Он

зы-греб бумаги и стал вскрывать вторую коробку, потом третью. Документы были

во всех! Особенно много в четвертой. Возясь с шестой коробкой, он услышал в

глубине школы четкие шаги обер-лейтенанта. *· Пашка сгреб тушки,

вывалил их кое-как в коробки, закрыл и наспех поставил друг на друга.

Шаги были уже рядом! С охапкой бумаг в руках он добежал до печки. Шаги

остановились, Курт что-то коротко сказал и взялся за ручку. Пашка сунул весь

ворох бумаг в топку, как можно дальше.

Обер-лейтенант вошел и посмотрел на Пашку, который сидел на корточках и

засовывал в печку щепки. Обер что-то недовольно пробурчал и подошел к шкафу.

Стал перебирать в нем папки.

Пашка не мог дольше тянуть, надо было разжигать.

Страха не было, был азарт. Так бывало раньше, в драках против двоих или

троих. Его охватывала холодная ярость -- он лез на кулаки, бил зло и

побеждал.

Обер, насвистывая, листал бумажки. Пашка зажег спичку и поджег кусок