кой картечью по вожаку. Вскакиваю и, пока дудаки разбежались для взлета, сбиваю ещё

одного. В радостном возбуждении тащу тяжелых птиц к бидарке. И Ахмет доволен.

Едем дальше... Вдали бродит огромное стадо. Сотни птиц!

– Этих пешком не нагонишь – большой табун. Подниму их на крыло так, что полетят на

тебя. Они летят, не сворачивая, прямо. Потянут в полветра. По такому направлению тебя и

спрячем, – решает чабан.

Снова залегаю и жду... Летят. Широкие взмахи крыльев быстро несут крупных птиц.

Низко, с шумом ветра, белея нижним оперением, внезапно проносятся надо мной дрофы.

Теряюсь от неожиданности и спешу подняться на ноги. Торопливо стреляю раз и два!..

Мимо! Вот так здорово! Никак не думал, что можно промазать в таких больших птиц и так

близко. Ахмет улыбается

– Сгоряча бывает, – объясняет он...

Познакомил меня приятель ещё с одним способом охоты на дудаков

На поводу рядом со мною идет смирная лошадь, приученная к выстрелу. Не выглядывая

из-за коня, направляю его к дрофам, но не прямо на них, а будто мимо. Сам же иду сбоку,

прикрываясь своим «поводырем». Уже вблизи всполошилась стайка дудаков, да поздно.

Успеваю выстрелить не только по бегущим, но и в лёт...

Через несколько дней, попрощавшись с Ахметом, уезжаю на север.

И теперь ещё я получаю от Ахмета письма. Пишет старик, что отары его умножаются,

внук уехал учиться в Москву. И в каждом письме зовет меня старый чабан к себе в степи.

„ВАКСА"

Так кличут черную как смоль карликовую легавую. Она из породы спаниэлей,

славящихся в охоте на уток. Да и не только на уток годятся спаниэли, – в лесу они по

тетеревам и вальдшнепам работают, в поле – по серым куропаткам, в болоте – по дупелям,

бекасам. Словом, идут по любой дичи. Иногда ставят в упрек спаниэлям их стомчивость. Но

это уж дело тренировки.

Вакса – с длинными волнистыми ушами и коротким хвостом. Её живые темнокарие глаза

умненько поблескивают, собачка держится с забавной солидностью, – «важничает» перед

чужими.

Дома она обычно ласкова, а на охоте бойка и понятлива.

Борис Анатольевич и его приятель Гаврил Егорович, шлепая по заболоченной луговине,

подходят к протоке. С ними Вакса. Она первая залезает в лодку, усаживается на носу,

выжидательно смотрит на Бориса Анатольевича (сегодня его очередь стрелять) – и не

ошибается: он мостится с ружьем ближе к носу. Гаврил Егорович сейчас «толкач».

Отпихнувшись от берега, он устраивается на корме и, упираясь длинным веслом в дно,

отталкивается – гонит против ветра лодку по узкой ленте воды среди зарослей.

Шуршат осенние камыши по бортам. Заподозрив неладное, таившиеся в крепи утки

незаметно подплывают к плесу, чтобы здесь без помехи взлететь.

Залопотав крыльями, увесистые кряквы устремляются навстречу ветру, – его упругость

облегчает подъем. Взмыв над заводинкой, они поворачивают и, ускоряя полет, мчатся по

ветру.

Вакса наблюдает за птицами, но сама ни с места.

Борис Анатольевич навскидку послал два заряда. Кряква, свесив голову, сразу сунулась в

тростники... Еще одна, роняя перья, закувыркалась с перебитым крылом.

Вакса знает своё дело: проследив за направлением падения уток, живо кидается с лодки

и исчезает в зарослях. Минут через пять плывет с кряквой в зубах. Добравшись до челна,

ставит передние лапы на борт, подает утку, и снова на поиски. Разыскала подранка, в

увлечении гоняется за ним с лаем... Поймала, взяла его за спину так, чтоб не бился крылом.

Забралась в лодку, весело помахивая хвостом, вручила селезня хозяину, а сама, тщательно

отряхнувшись, опять на носу уселась, – отсюда виднее.

На крутом повороте челн качнуло. Борис Анатольевич промахнулся по взлетевшей

крякве и с сокрушением буркнул:

– Фу ты!..

И маленькая легавая не осталась безучастной к такой неудаче. Приподняв голову и

провожая блестящими глазами удалявшуюся крякву, Вакса, оскалив зубы, процедила